Just дуй it

SPN. "Оно приближается", глава 2/?

Sat, 16 Jun 2007 15:20:55 GMT

Фандом: Supernatural

Глава 2. Буря

_оОо_

Когда закончится это сраженье,

И если ты доживешь до рассвета,

Тебе станет ясно, что запах победы

Такой же едкий, как дым пораженья.

Но ты будешь ждать,

Что принесет

Время.

Ты будешь ждать…

Зоя Ященко «Я буду ждать»

_оОо_

Когда солнце зашло за горизонт, Дин резко встрепенулся и выпрямился. Наверное, сказывались рефлексы, выработанные за долгие годы охоты, но в темноте он чувствовал себя намного комфортней. В темноте он чувствовал себя уверенней и уютней – все-таки она была его временем, как бы он ни пытался это отрицать. В темноте все проще – меньше цветов, острых углов и совсем не видно пыли. Дин сказал бы, что в темноте чувствует себя совсем как дома, если бы ему было с чем сравнивать.

- Эй, Мария Антуанетта, поднимай свою тощую монаршую задницу, нас ждут великие дела, - он несильно пнул Сэма, сидящего перед Импалой на земле, уткнувшись носом в колени.

Сэм мало того, что не возмутился пинку, но и как-то затравленно и испуганно взглянул на Дина. Будто он хотел вскочить и убежать от него подальше, но все же медленно поднялся на ноги и отряхнулся.

- Что мы будем делать? – его голос звучал глухо и низко, словно он обмотал лицо тряпкой.

Сэм избегал смотреть Дину в глаза, сосредоточенно рассматривая что-то поверх его плеча, но тот понял, о чем на самом деле спрашивал брат. «В моей голове снова устроили проходной двор, тебе осталось жить меньше года, а мы не знаем, что делать ни с тем, ни с другим. Почему сейчас, почему я и просто почему?»

- Эй-эй, не так много вопросов, - замахал руками Дин, а потом понял, насколько это странно, и продолжил: - Залезай в Импалу. Только окорочка сначала отряхни. Испачкаешь сидения – прибью за уши к стенке.

- Куда мы едем? – Сэм покорно залез в машину. Пока его брат так уверен и знает, что делать, все будет хорошо.

- Нам нужна информация. Мы явно что-то упустили после убийства демона. Поэтому в библиотеку, мальчик из колледжа.

Он оглянулся назад, проверяя, нет ли там машин, поэтому не заметил, что Сэм вздрогнул и спрятал глаза.

- А разве она уже не закрыта?

- А разве нас это когда-нибудь останавливало?

_оОо_

Дин понял, что принял правильное решение. Он прекрасно понимал, что они вряд ли найдут в публичной библиотеке что-то стоящее и полезное. Он понимал, что по степени полезности это походило на переписывание словаря, но Сэм с таким оживлением пролистывал и тягал тяжеленные тома, что забыл обо всем на свете. Пусть хотя бы на несколько часов он отрешился от того дерьма, что с ним происходило, и дал возможность Дину собрать разбегающиеся мысли воедино.

Что-то не сходилось. Эта мысль мучила Дина все это время. Где-то на задворках тоненько пищала мысль, но он никак не мог ее уловить. Дин пару раз стукнулся лбом о стеллаж с книгами и прикрыл глаза. Надо мыслить последовательно и логично.

Желтоглазого они убили. Все его черноглазое отродье они тоже убили. Но сегодня одно из этих черноглазых отродий вселилось в Сэма. Даже несмотря на то, что на нем был защитный амулет, сделанный Бобби. Он клялся и божился, что тот не пропустит внутрь ни одну тварь.

Что-то не сходилось. Дин устало потер шрам над правой бровью. Ему срочно нужен был свежий воздух. И еще ему срочно нужна была помощь.

- Сэм, я за жратвой. А то у меня в желудке мышь повесилась.

Услышав в ответ что-то вроде «угхм», он вылез через окно.

_оОо_

По пути в круглосуточный супермаркет, Дин достал мобильник и по памяти набрал знакомый номер.

Мрачный и хрипловатый ото сна голос ответил шесть гудков спустя:

- Нет, я не сплю. Нет, я совсем не злой, как черт, за то, что меня подняли в такую рань. Нет, я не хочу никого убить долгой мучительной смертью.

- Привет, Бобби, - засмеялся Дин, как раз проходя через двери супермаркета. Сияющий белый свет резанул по глазами после полутьмы улиц, и Дин на секунду зажмурился. – Разбудил?

- Уже не важно, - буркнул Бобби и, судя по звукам, пошел на кухню ставить чайник. – Что стряслось?

- Да вот, хотел узнать, как твое здоровье. Радикулит не мучает?

- Дин Винчестер, не зли меня.

- Ладно, ладно, извини. Это Сэм.

- Что с ним? – Бобби разом проснулся. Послышалось, как он открыл и закрыл дверь и щелкнул зажигалкой. Дин и не знал, что он курит.

Дин вздохнул, прислонился спиной к полкам с колбасой и начал рассказывать.

_оОо_

- … и он ничего не помнит. Словом, все абсолютно так же, как и в прошлый раз. Но меня не покидает ощущение, что это нечто другое… Какие у тебя есть мысли?

- Все это чертовски странно, вот что я тебе скажу. Это и одержимость, и не одержимость одновременно, - задумчиво проговорил Бобби, и Дин словно увидел, как тот сдвинул на лоб свою извечную кепку. – Я совершенно уверен, что амулеты, которые я вам дал в последний раз, не пропустят ни одного демона к вам в головы. А с другой стороны Сэм не мог так поступить… Черт, Дин, если бы я жил в обычном мире и понятия не имел ни о каких сверхъестественных штучках, я бы сказал, что Сэм сбрендил. Такое бывает. Раздвоение личности, что-то типа того. Но я не живу в обычном мире. Тем более, мы говорим о Сэме, который впервые столкнулся с нечистью, когда ему было полгода. Он слишком лакомый кусочек для ада, чтобы списать это на психические отклонения.

Дин тяжело вздохнул:

- То есть, либо Сэм слетел с катушек, либо в него каким-то образом что-то вселилось.

- Не вселилось, - возразил Бобби. – Черт, такое ощущение, что это идет не извне, а изнутри. Бред.

Дин спохватился и двинулся вдоль полок, понимая, что его поведение выглядит престранно.

- Мы разберемся с этим, я обещаю, - наконец сказал Бобби, на что Дин едва не усмехнулся: он всегда говорил это Сэму и, как никто другой, знал, что это ложь. Всегда. Пусть и во спасение. – Кстати, мы с Эллен перерыли половину моей библиотеки, чтобы найти, как тебя вытащить. Мы перероем и другую половину. Уверен, выход есть.

Сначала Дин даже и не понял, о чем речь. Ах да, сделка с Красноглазой, год жизни, все такое. Он и забыл со всеми этими треволнениями за Сэма. Сейчас не время думать о себе.

- Как там Эллен поживает?

Бобби засмеялся. Впервые за этот разговор его смех звучал искренне и по-настоящему весело.

- Не удивляюсь, что Билл предпочел смерть жизни с ней. Она меня разве что по линеечке не заставляет ходить.

Теперь уже засмеялся Дин.

- Зато ощутимая польза – впервые лет за пятнадцать у меня есть полноценные завтраки, обеды и ужины. А если хорошо себя веду, то и компот. Горячая домашняя пища. Я за нее готов душу продать. Это тебе не бутерброды и пицца, - Дин покосился на свою корзину, забитую коробками с замороженной пиццей, колбасой, хлебом, пивом и всякими мелочами. – Эллен явно не хватает ее бара… Кстати, чуть не забыл. Джо звонила, она серьезно обеспокоена.

- С ней все в порядке? Я имею в виду, как она после смерти Эша?

- Ничего, держится. К тому же, она родилась и выросла в мире, где окружающие люди настолько быстро сменяются, что к ним не успеваешь привыкать. Пусть Эш не был одним из таких, но… Ладно, я не к тому. В ее баре стали периодически появляться целые группы охотников.

- И? Что плохого в том, что они соберутся вместе, выпьют пивка и расскажут байки о своих боевых заслугах, преувеличенные и приукрашенные раз в пять? – удивился Дин, протягивая на кассе поддельную кредитку.

- Сразу видно, что отец учил вас с Сэмом хорошо, да не очень. Охотники – волки-одиночки. Для них не существует стай, не существует вожаков. Предел – это иметь напарника, но даже это не особо часто встречается. Если охотники собираются вместе, то они объединяются не ради чего-то, а против чего-то. Это должно быть что-то воистину большое. Снова надвигается буря, Дин. И то, что было в прошлый раз, покажется вам калабашками из песочка.

Дин сглотнул и почувствовал, как вдоль позвоночника расползается холодок ужаса.

tbc.

SPN. "Еще живы", Сэм/Джо, пост!Дин, майндфикинг

Sun, 10 Jun 2007 21:58:25 GMT

Название: Еще живы

Автор: Полсекунды ака Азя

Пейринг: Сэм/Джо

Рейтинг: R

Жанр: дарк, ангст

Категория: гет

Спойлеры: 2.22

Слов: 401

Предупреждение: суицидальность, насилие, мат. Аффтор занимается майндфакингом.

Саммари: Дин умер, а они не могут. Они просто пытаются выжить.

Для Реньши на челлендж: Сэм/Джо по строчкам из песни:

"И когда я, пьяный и безбожный,
Резал вены погнутым крестом,
Ты боялась влезть неосторожно
В кровь мою нарядным рукавом"

++++

Он ходит по раскаленной лаве и пьет жидкий водород. Она любит смотреть на него сквозь кольца сигаретного дыма и стричь его челку охотничьим ножом.

Демоны дрожат от его имени и ненавидят за то, что он один из них, но охотится на себе подобных. Охотники дрожат от его имени и ненавидят за то, что он один из них, но в то же время – тварь, которую не принял даже ад. Он свободно появляется в охотничьих барах, сидит, закинув ноги на стол, и щелчком пальцев ломает кости тем, кто дергает руку за ножом или винтовкой. Из его глаз редко исчезает черная чернильная чернота.

Она покрыта коркой безразличия и любит смотреть на преждевременно заржавевшие скукоженные листья. Он от скуки вспарывает себе вены заржавевшим ножом и курит, сидя в луже собственной крови. Она отвешивает ему пощечины и за*балась соскабливать с пола бурые пятна.

Он не может умереть, пока не прикончит всех 200+ демонов и не выпустит Дина из ада. Он бы выпустил хоть сейчас, но Дин перед смертью велел сначала убрать за собой старый мусор, только потом открывать Врата и мусорить снова. Она бесится, когда он лениво откачивает ее после очередного коктейля водки с обезболивающими. Она тоже не может умереть, пока он не прикончит 200+ демонов.

Они врастают друг в друга ребрами и легкими. Они крючьями цепляются друг за друга, потому что больше у них никого нет. Он е*ет ее жестоко и яростно, разрывая пальцами простыни и зубами ее кожу. Она смывает в душе кровь с внутренней стороны бедер и прижигает его бычками, если он курит в постели.

Он любит кусать ее губы и слизывать кровь. Она любит прижигать его святой водой и сцеловывать ожоги с его груди. Он кричит от кошмаров каждую ночь, а она будит его пощечинами и поцелуями. Ей нравится засыпать на его коленях, чувствуя под собой исхудавшее, заострившееся и костлявое тело и не слыша биения сердца в его груди.

Они любят вспоминать Дина, сидя на полу на осколках разбитых стаканов и прислонившись друг к другу спинами. Тогда им кажется, что они, увы, еще живы.

fin

SPN. "Из справочника по обращению с демонами", Сэм/Джо/Дин, 2.14

Sun, 10 Jun 2007 21:52:57 GMT

Название: Из справочника по обращению с демонами

Аффтор: Полсекунды

Пейринг: Сэм/Джо/Дин *не бутербродик, не боитесь))*

Рейтинг: PG-13

Жанр: ангст, романс

Категория: гет

Слов: 451

Спойлеры: 2.14

Саммари: демоны не такие уж и сложные твари. Особенно, когда действуют строго по справочнику.

Дисклаймер: не хочу никого отдавать, сажайте меня в тюрьму.

Реньши на челлендж: Сэм/Джо/Дин, ангст, романс, UST. пост 2.14, хочу, чтобы ты раскрыла фразу Сэма "...I'm telling you'cause I care... I mean it. I care about you a lot"

=======

«Демоны лгут, потому что им это им нравится. Люди лгут, потому что боятся сказать правду.»

Сэм говорит Дину, что ничего не помнит. Дин кивает без вопросов и верит. Он хочет верить хотя бы собственному брату.

Когда он отворачивается, Сэм скалится в злобной ухмылке, цыкает на скулящую и пятящуюся от него в страхе дворняжку и залезает в Импалу.

«Иногда демон может жить в нас все время, но вырываться наружу не так часто. Но когда хозяину надоедает держать себя в рамках, демона уже не остановить.»

Радость обладания, ощущение власти и отчаянное желание взять ее прямо на барной стойке – он прекрасно это помнит.

В детстве ему всегда больше нравились игрушки брата, чем его собственные. Пусть это и были в основном пистолеты, арбалеты и ножи.

Сейчас игрушка брата тоже нравится ему гораздо больше. Мягкая, податливая, трепыхающаяся. Она даже не достает ему до плеча и уже его едва ли не в два раза. Отчаянно сопротивляющаяся и бьющая его крошечными кулачонками. Что ж, так даже интересней.

«Демоны видят тебя насквозь и вытаскивают наружу потаенные желания. От них, как от рентгена, не скроешь трещин и переломов. Только, в отличие от рентгена, давят они как раз туда, где больнее всего.»

Она похожа на своего отца – доверилась Винчестеру и расплачивается. Она похожа на свою мать – полюбила Винчестера и страдает. Она чувствует, думает и поступает настолько иррационально и назло себе, что кажется, будто она сознательно и целенаправленно гнобит и наказывает себя.

Он говорит правду – абсолютную, неприкрытую и жестокую, и ей от этого только больней. Правду про Дина, правду про ее отца. Говорят, что лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Чушь.

«Демоны чертовски притягательны. Черная затягивающая волна сексуальности подавляет, угнетает и пугает, но в то же время заставляет хотеть их болезненно-сильно и жадно.»

За слоями самоконтроля, невинности и человечности в Сэме сидит зверь. Дикий, необузданный и по-настоящему жуткий. Иногда он вырывается наружу, но обычно Сэм слишком хорошо контролирует его.

«Выпусти своего зверя на свободу», - издевается демон. И чувствует, как радостно взвыл зверь, когда барахтающаяся и брыкающаяся фигурка обмякла в его руках. «Возьми ее», - нашептывает демон. Зверь бьется в экстазе, когда Сэм дергает ее за волосы и она испуганно стонет и умоляет. «Она твоя». Зверь злорадно хихикает, когда он приставляет нож к ее горлу и чувствует, как она трепещет под его руками. «Она тоже тебя хочет».

«Я говорю это, потому что ты мне не безразлична… Я именно это и имею в виду. Ты мне действительно не безразлична».

«Демоны лгут.

Демоны говорят правду.

Иногда.»

SPN. "Это точка", Дин/Джо, сайд-фик к "17:50"

Sun, 10 Jun 2007 21:45:11 GMT

Фандом: Supernatural

Название: Это точка

Аффтор: Азя

Рейтинг: R

Пейринг: Дин/Джо

Жанр: ангст

Слов: 703

Спойлеры: 2.22

Предупреждение: смерть персонажей

Саммари: сайд-фик к фику «Семнадцать пятьдесят». Его читать не обязательно, но желательно для лучшего понимания.

Для любимого брата Реньши, бросившего меня на произвол судьбы *хлюп-хлюп*

Задание: «Дин/Джо, классика, млин. хочу, чтобы ты раскрыла свою же фразу "... он трахает ее, но никогда не позволяет ей обнимать его даже во сне" »

|-|-|-|

Нас ничем не проймёшь, не пробьёшь, не зацепишь,

мы порвали все связи, мы сильнее друг друга,

и не видно истерик, наших слёз не заметишь,

наши нервы - канаты и походки упруги.

Ошибаясь, мы знали, что придётся платить,

и не просто платить, а когда будет нечем...

как сейчас... Мне тебя слишком больно любить...

«Я уйду - не заметишь». Ты зря так - замечу.

Это всё. Это точка. Это больно. Смертельно.

Это рваные раны изнутри и снаружи.

Якорь - к чёрту! К чему он? Мы сели на мЕли...

На мелИ. Умираю. Посреди грязной лужи.

Лескина «Это точка»

|-|-|-|

Его существительное – власть.

Дин знает, что Джо пойдет на все ради него. Он знает, что стоит только щелкнуть пальцами. Он знает, что она уже не может спать без него. Он не стал ее привычкой, нет. Он стал ее наркотиком, ее одержимостью, ее персональным демоном. Он ее личный героин, от которого не вылечит никакая наркологическая клиника. И с каждой новой инъекцией ей хочется его все больше и больше.

Ее существительное – слепота.

Она не видит – не хочет видеть – как с каждым новым убитым демоном, с каждым новым прожитым днем без Сэма, Дин становится все тусклее, темнее и острее. Он словно состоит из острых углов, резких нервных движений, вливаемого без разбора и меры алкоголя и потухших посеревших глаз. Она не видит, что с каждым днем он все реже сбривает щетину, царапая ее кожу, и сигареты в его руках трясутся все сильнее.

Она не хочет этого видеть.

Его прилагательное – эгоистичный.

Он с ней, потому что это удобно. Удобно возвращаться туда, где тебя отчаянно ждут и еще более отчаянно любят. Удобно пользоваться слепой и беззастенчивой любовью маленькой девочки, которая настолько лишена инстинкта самосохранения, что так болезненно-сильно привязалась к нему. Удобно позволять ей не видеть его безразличия. Потому что Дин Винчестер в разных вселенных со словом, начинающимся на «люб» и заканчивающимся на «овь». Он даже не знает, как оно произносится. Удобно трахать ее, почти никогда не целуя в губы, и чувствовать, как ее тоненькая фигурка извивается и едва не воет от под ним от наслаждения. Удобно не позволять обнимать себя во сне, чтобы нечаянно не обнять ее в ответ.

Удобно жить, наплевав на чувства всех, хотя бы раз в жизни. Хотя бы год в жизни. А девочка ничего, переживет.

Ее прилагательное – тонкая.

Ей легко удается вводить в заблуждение. Она тоненькая, костлявая, блондинистая и маленькая. Мужики думают, что она легкая добыча, и очень удивляются, когда получаются коленом по яйцам и локтем в нос. Она легкая добыча только для Дина Винчестера. Но он никогда не щиплет ее за задницу и не кричит вслед непристойности. Он только оставляет на ее коже синяки и смотрит исподлобья. Он даже никогда не провожает ее взглядом, да и вряд ли вообще вспоминает о ее существовании, пока она робко не заползет ему на колени. Он живет – точнее, ночует – в ее квартирке над баром и «платит» за это потрясающим сексом. Не то чтобы Джо это не нравилось, вовсе нет. Но она была бы не против, чтобы он хотя бы изредка ласкал ее не для своего, а для ее удовольствия. Нежность и Дин Винчестер – оксюморон.

«Где тонко, там и ломается». Ей только интересно, когда она сломается.

Его глагол – умирать.

Он истреблял нечисть пачками всю жизнь, но совершенно глупо попался в ловушку демону. Если бы рядом был кто-то, кроме них двоих, то он бы не на шутку перетрухнул, услышав неподдельно радостный смех Дина прямо перед тем, как демон разорвал ему грудную клетку. Если ты рядом был отец, он бы отчитал бы Дина за халатность и упрекнул, что тот забыл все его уроки, всю его муштру, все основы, которые вдалбливались в мышцы и мозги с потом и кровью. Если бы рядом был Сэмми, он бы отдубасил брата и обматерил за то, что тот с таким облегчением и без боя умирает.

Но их уже нет. И Дин Винчестер умирает с безумной и облегченной улыбкой на губах, словно говорящей «наконец-то», в одиночестве на грязной кладбищенской земле.

Ее глагол – хоронить.

fin

SPN. "Семнадцать пятьдесят", Дин/Джо, сайд-фик к "Это точка".

Sun, 10 Jun 2007 21:33:06 GMT

Фандом: Supernatural

Название: Семнадцать пятьдесят

Аффтор: Полсекунды ака Азя

Жанр: ангст

Рейтинг: PG

Слов: 738

Пейринг: Дин/Джо

Саммари: Ей кажется, что она знает его наизусть. Только кажется.

Предупреждение: смерть персонажей, неадекват афтора

Для любимообожаемой Реньши на челлендж «Дин/Джо, пост!Сэм. "... и всякий раз она задавалась вопросом - откуда взялись эти тонкие шрамы на его запястье... "».

Ей кажется, что она знает его наизусть. Хоть время от времени она и дышит с ним одним воздухом, хлещет пиво из одной бутылки, спит в одной кровати и залечивает кучу его ран, это все равно не так.

Она знает, что он всегда просыпается на рассвете. Как бы он ни наклюкался вечером, как бы ни умотался, как бы крепко ни спал – он встречает каждый рассвет каждый божий день.

Она думает, что он минусует один день от своей оставшейся жизни. А на самом деле он плюсует дни с того рассвета, когда погиб Сэм.

Он спит, раскинувшись широко по всей кровати, оставляя ей малюсенький кусочек, и – странное дело – ей это нравится. Иногда он по-хозяйски кладет ей руку на бедро, и это ей нравится еще больше. Его ладонь всегда горячая, шершавая и грубая.

Он трахает ее, но никогда не позволяет ей обнимать его даже во сне. Она думает, что было бы лучше, если он чувствовал себя защищенным и не одиноким, и не понимает его упертости. Он же просто не хочет приучать ее к себе.

Каждый день он уходит на охоту, а она, словно жена моряка, ждет его. Не хватало только начать вязать, или вышивать, или шить подушки с котятами или его именем. Вместо этого она с утречка переворачивает на пыльной стеклянной двери табличку на «открыто», материт посетителей и раздраженно гремит стаканами. И ждет. Как комнатная собачка.

Иногда ей и самой становится страшно, до какой степени она не может без него.

Она не понимает, почему он каждый день ходит на охоту, как на работу. Ей кажется, что после гибели Сэма, Дин должен был тихо-мирно дожить свой год. Пожить хоть чуть-чуть для себя, потому что жить ему больше не для кого. На свой счет она не обольщается.

Когда он буквально приползает после очередной вылазки весь в крови – своей и чужой, засохшей толстой коркой, - пыльный, грязный и изодранный, словно только-только с суда Линча, бурчит что-то вроде «семнадцать тридцать два» и разражается истерическим хохотом, она думает, что это какое-то особое время, или координаты, или что он сбрендил. Он не считает своим долгом что-то ей объяснять.

Она любит все его шрамы. Она знает каждый его шрам наизусть. Она может сдать на «отлично» экзамен по шрамам Дина Винчестера. Она любит водить по ним указательным пальцем и языком.

Она знает, что шрам на лбу остался после удара о могильный камень в ту ночь, когда скопытился Желтоглазик. Это ее любимый. Шрамы украшают мужчину, но этот Дин носит, как пиджак от Армани. Она знает, что отметины на груди от того, что Сэм собственной рукой выстрелил в брата в психушке. Она знает, что шрам на лодыжке – рваный, с кривыми и грубыми швами – остался после самой-самой первой охоты Дина. Она знает много-много других его шрамов. Но всякий раз она задается вопросом откуда взялись тонкие шрамы на его запястье.

Ей кажется, что она знает его наизусть, но это не так.

Оказывается, она его вообще не понимает.

У нее даже не возникает нехорошего предчувствия, когда она провожает его в последний раз. Ни смутно бьющихся на краю мыслей, ни внутреннего голоса, ни замирающего сердца. Ни.че.го.

И когда она спустя двое суток находит его по GPS, она ничего не понимает. Не понимает, почему он улыбается, как сумасшедший, и не моргает, когда дождевые капли затекают ему в открытые застывшие глаза. Не понимает, почему его голова безвольно мотается из стороны в сторону, когда она отвешивает ему звонкие пощечины, и почему он не закатывает раздраженно глаза, когда она начинает реветь и причитать. Не понимает, почему пульс на его шее не бьется под ее пальцами. И самое главное, она не понимает, почему на земле его пальцы криво нацарапали «17 50», обрывая и смазывая ноль.

Она так и не узнала, что когда Сэм от руки одного из 200+ демонов умирал на руках брата во второй раз, то он оставил на запястье Дина четыре тонких длинных шрама, сжимая его руку и медленно оседая на землю, пропахивая ногтями на коже четыре глубоких борозды.

Она так и не узнала, что последними его словами были «убей всех этих у*бков» и «семнадцать девятнадцать, братишка».

Демон, который убил Сэма, сдох двадцатым по личному счету Дина. Медленно и мучительно сдох. А счет Сэма так и застыл на семнадцати.

Ей казалось, что она знала его наизусть.

SPN. "Нечего терять", Дин/Джо, Jo-centric

Sun, 10 Jun 2007 21:23:37 GMT

Фандом: Supernatural

Название: Нечего терять

Автор: Полсекунды

Пейринг: односторонний и не слишком явный Дин/Джо

Рейтинг: PG

Жанр: драма

Спойлеры: неявные 2.22

Слов: 560

Саммари: она только и делала, что теряла.

Предупреждение: смерть персонажа. Ну и неадекват со стороны аффтора, разумеется.

От автора: информация взята из полуофициального “дневника Джо”

Для Реньши на челлендж. Задание было написать “как Джо потеряла честь и почти потеряла совесть”, а уж как я извратила… В общем, да, мне стыдно.

666

.ей было десять, когда она потеряла отца.

Мать стояла бледная, как при смерти, у закрытого гроба и совсем-совсем не плакала. Джо сжимала в кулачке подол ее черного пальто и думала, что все это зверски нечестно и несправедливо. И клятвенно обещала себе убить человека по имени Джон, из-за которого – она подслушала – папа умер.

666

.ей было шестнадцать, когда она чуть было не потеряла жизнь.

Гордон использовал ее как наживку для очередного демона. Гордон, который, как она думала, был единственным, кто относился к ней не снисходительно и не смотрел сверху вниз. Она думала, что он искренне хотел научить ее искусству охоты, а оказывается, он всего лишь готовил себе пушечное мясцо.

“История повторяется”, - мрачно сказала мать, запирая Джо в комнате. А она поняла, что доверять никому нельзя.

Оказывается, в шестнадцать она потеряла еще и веру в людей.

666

.ей было семнадцать, когда она потеряла честь, как нынче модно говорить. Со стыдливыми отточиями и придыханием.

Это был один из тех охотников, которые не совали ей смятые десятидолларовики в задний карман джинсов, не пялились на ее грудь и не отводили взгляд, встречаясь с ее взглядом.

Он был симпатичным, и она с обидой думала, что непривлекательна, каждый раз, когда он приходил и молча потягивал свое пиво. Пока наконец он просто не взял Джо прямо на барной стойке в тот вечер, когда мать уехала в город.

Она знала его имя и рыдала навзрыд, когда узнала по “охотничьей почте” – слухам и сутолокам – что его порвал на кусочки оборотень в Миннесоте.

666

.ей было двадцать два, когда она потеряла голову.

Он тоже был охотником и тоже не отводил взгляд, встречаясь с ее взглядом. Слишком порочный, слишком темный и слишком взрослый для нее. Он тоже использовал ее как наживку, но по крайней мере сам же и вытащил ее задницу.

Она была не прочь перепихнуться с ним. Его брат – особенно в одержимом состоянии – был не прочь перепихнуться с ней. А он сам был не прочь уехать в Австралию, где, по статистике, самый низкий процент нечисти, и наконец-то скинуть с себя ломившую плечи ношу.

666

.ей было двадцать три года, два месяца и шестнадцать дней, когда она чуть было не потеряла совесть.

Демон привязал ее к стулу в ее собственном баре, избивал и пытал раскаленной кочергой, требуя выдать Винчестеров. И каждый раз, когда она готова была сломаться, у нее хватало совести думать об сгоревшем заживо Эше, сожженном Родхаусе и жалких остатках годичного срока, что она не могла отнять у Дина. Она думала, что ее друг перевернулся бы в гробу, если бы она проговорилась. Она думала, что предала бы память отца и дома, если бы проговорилась. Она думала, что человек, в которого она так тупо, совершенно ненужно и по-идиотски втюрилась, стоил всего этого.

Она плевалась кровью и хохотала, как безумная.

666

.ей было двадцать три года, два месяца и шестнадцать дней, когда она потеряла жизнь.

Упрямо и безразлично уставившись прямо в дуло пистолета, из которого вот-вот должна была вырваться пуля, она подумала, слизывая кровь с искусанных губ, что уж теперь-то ей нечего терять.

хм, конец?..

SPN. "Грани реальности", Дин/Девушка-в-белом, пост 2.20

Sun, 10 Jun 2007 21:19:57 GMT

Фандом: Supernatural

Название: Грани реальности

Автор: Полсекунды ака Азя

Пейринг: Дин/Девушка-в-белом

Рейтинг: деццкий

Жанр: дженогет

Спойлеры: пост 2.20

Слов: 949

Саммари: сознание на удивление хреново переживает штуки, которые вытворял с Дином джин.

На челлендж для любимо-обожаемой Реньши. Задание было написать за два часа фик "Дин/девушка_в_белом из 2.20, чуточку маниачный флафф". Маниачный - вроде бы удалось, ибо по-другому я не умею, а насчет флафф... уж прости меня, дуру грешную.

(-----)

Он слышит мерное капанье на краю реальности и мгновенно просыпается, тяжело дыша, как загнанный пес. По шее противной тонкой струйкой стекает холодный пот. Он лихорадочно оглядывается в поисках нее. Ее нет, и это странно.

(-----)

- Я держу тебя. Я держу тебя. Мы отвезем тебя в больницу, и все будет хорошо. Я держу тебя…

Он и сам не понимает, что это – полуобморочный бред от потери сознания и крови или реальность. Он вообще уже не понимает, где реальность.

Он крепко прижимает к себе худенькое бесчувственное тельце девушки в белом потрепанном платье и думает, что она – это единственное, что будет реальным в любом его иллюзорном мире.

(-----)

Он привычным жестом сует руку под подушку и достает нож, судорожно стискивая рукоятку.

Мерное капанье не прекращается. Он помнит его: с таким тихим ржавым диссонансным стуком капала его собственная кровь, медленно унося с собой жизнь и силы. Он помнит его: он означает, что где-то рядом стоит ссутулившись девушка в белом потрепанном платье и зовет его проснуться. Вынырнуть, подняться, выкарабкаться.

Он снова оглядывается: на соседней кровати беспокойно разметался во сне Сэм. А ее все нет.

(-----)

Сэм гонит Импалу на пределе и постоянно смотрит в зеркало заднего вида:

- Дин, не смей засыпать! Очнись, ковбой, труба зовет. Не засыпай, мать твою, слушай мой голос.

Дин в сотый раз встряхивается, поднимая налитую свинцом голову, и разлепляет веки. Под них словно насыпали соли, а в висках на манер африканских барабанов пульсирует кровь, и Дину кажется смешным, что ее еще не всю выкачали из него.

Он боится заснуть и проснуться неизвестно где, рядом с незнакомыми людьми, чьи лица так чертовски похожи на родных. Что все вокруг снова сойдет с ума и перевернется с ног на голову, выворачивая душу наизнанку. Что все вокруг снова станет махрово-светлым и болезненно-неправильным вместо привычного бархатно-черного и болезненно-правильного.

- Я держу тебя.

Он осторожно нащупывает еле бьющуюся жилку на шее и, еле касаясь лица, проводит большим пальцем по ее мертвенно-бледной щеке и потрескавшимся искусанным губам. Он другой рукой сжимает ее тоненькую, с проступающими синими сосудами кисть, не заботясь о том, что ей может быть больно. Он раскачивается из стороны в стороны и твердит:

- Я держу тебя.

(-----)

Он тихо и медленно садится на кровати. Тут же наваливаются мерзкая тошнота и головокружение. Когда три спящие фигуры Сэма Винчестера фокусируются в одну, Дин встает.

Уши разрывает от мерного капанья, дыхания Сэма, мерного капанья, шума проезжающих машин, мерного капанья его собственной крови и дребезжания стекол от порывистого ураганного ветра.

Он снова оглядывается, не обращая внимания на плывущую по уголкам глаз картинку. Темнота чернилами заливает окна, а белая дрожащая фигурка так и не разрывает ее своим призрачно-могильным светом.

Сэм переворачивается на кровати и сонно поднимает голову.

Дин медленно приставляет нож к груди, прислушиваясь к капанью и ждет, когда она появится и покажет, что все это нереально.

(-----)

- Дин, отдай мне ее, мы приехали.

Он отводит взгляд от ее узкого бледного личика и непонимающе смотрит на брата.

- Мы около приемного покоя, я должен отнести ее врачам. Отпусти ее, Дин. Пожалуйста.

Дин тоскливо пробегается пальцами по ее волосам и нежно целует в кончик носа. Он благодарит ее и прощается. Он не хочет ее отпускать. Он боится ее отпускать. Потому что все его предали - мать, отец, Джесс, даже Сэм. Все они предали его в том махрово-светлом и болезненно-неправильном мире, кроме этой незнакомой, отчаянно прорывавшейся к его сознанию девушки.

Она на секунду приоткрывает глаза и невидящим взглядом смотрит прямо на него. А потом она растягивает губы в слабой улыбке, отчего в трещинках вновь собирается кровь, и тихо шепчет:

- Папа, ты пришел…

Сэм бережно забирает ее с рук Дина и, прижав ее худенькое тельце к себе, несет в больницу. Дин бессильно откидывает голову на спинку и тихо улыбается про себя.

Я ведь он даже не знает, как ее зовут.

(-----)

- Ты что творишь, Дин?! – Сэм мгновенно подскакивает на кровати.

- Заткнись, я тебя не слышу, не вижу, не слышу, - бормочет Дин. – Ты не настоящий. Все это ложь, все это нереально.

Сэм порывается подойти к нему, но Дин с силой вжимает нож в грудную клетку, отчего на белой футболке расплывается багрово-красное пятнышко.

- Не двигайся. Не подходи ко мне. И заткнись.

Сэм неловко замирает на месте, расширившимися глазами уставившись на бледную дрожащую фигуру брата.

- Тебя нет, нет, нет… Опять ложь, опять обман. Нет. Ты думаешь, я не слышу, как капает моя кровь прямохонько на ужин для джина? Ты думаешь, я не знаю, что ты сейчас начнешь вести душеспасительные беседы о том, что я должен здесь остаться? А я не могу. Хочу, но не могу. Я не желаю ждать, пока джин выхлебает всю мою кровь. Я должен вернуться обратно. Не хочу, но должен.

В глазах Сэма мелькает понимает. Пока Дин бредит, он медленно, по-кошачьи неспешно поднимает руки в предупреждающем жесте и обходит брата по широкой дуге, не сводя с его обезумевших глаз взгляда. С пищащим на грани сознания истошным голосом страха, он пятится к двери, ни на секунду не прерывая зрительного контакта. Он все так же медленно пихает дверь, оказывающуюся дверью в ванную, и исчезает за ней.

Дин, кажется, и не замечает этого. Только беспокойно оглядывается и бормочет:

- Ну, где же ты. Покажись. Я снова воткну себе эту железяку в грудь, и мы вернемся обратно… Где ты?..

Слышится противный визг поворачивающегося ржавого крана, и мерное капанье постепенно замедляется и сходит на нет.

Сэм выходит из ванной и обессилено оседает вдоль стены. У Дина подкашиваются ноги, и он рухает на кровать, зарываясь лицом в ладони. Нож глухо клацает о пол.

Она так и не появилась. Наверное, это все-таки и есть реальность…

Fin

SPN. "Оно приближается", пост 2.22. Глава 1/?

Sun, 10 Jun 2007 21:13:31 GMT

Фандом: Supernatural

Название: Оно приближается
Автор: Полсекунды ака Ази
Рейтинг: R *много мата, алкоголя и жестокости*
Категория: дженогет)) первого больше.
Спойлеры: после 2.22
Пейринг: немного Дин/Джо, немного Сэм/НЖП
Саммари: зло нельзя так просто уничтожить. Оно живучее. Они думали, что все закончилось, но были не правы. Все еще только начинается.
Предупреждения:
1. автор сволочь и паразит. Он вертит каноном, как хочет, и ему ни капельки не стыдно. Здесь не будет войны с 200+ демонами, ибо демоны здесь будут скорее внутренними. Будем считать, что ребята тихо-мирно укокошили Желтоглазика, и все.
2. много новых персонажей, смерти персонажей
Дисклаймер: никого не отдам.

_оОо_

Как же вышло так?
Вроде жизнь твоя текла беззаботно,
В лету кануло зло, впереди опьяняла свобода.
И что, свобода, вот она –
И друзья твои биты, разорены и унижены,
В новой жизни счастливой немногие выжили.

Попробуй угадай, кто на очереди.
Зло не делает ничего наполовину.
Ты решил - его нет,
Оно просто зашло тебе в спину,
Вместо битвы лицом к лицу, по-честному.
Но слово "честь" немодно и безынтересно.

Зло всего лишь выжидало твоего одиночества,
Когда ты забыл все святые пророчества,
И все в страхе вокруг.
И правды сказать никто не решается.
Но ты помнишь - оно приближается.

ДА “Зло”

_оОо_

Глава 1. Пир во время чумы

_оОо_

Оно стоит в уголке, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Оно внимательно и пристально следит, не отрывая невидимых глаз. Оно выжидает. Оно оценивающе смотрит на будущего себя и видит, как через щелку в двери тянется тонкая черная дымчатая полоска.

Оно ухмыляется и терпеливо ждет.

_оОо_
- Я никогда не ходил в балетной пачке.

- Эй, это удар ниже пояса. Это было в третьем классе на постановке тупой детской сказки. И вообще… меня заставили!

- Было дело? Было. Пей.

- Ладно, козлина. Твое здоровье.

Сэм трясущейся рукой поднял граненый стакан, пытаясь расфокусированным взглядом задать ему верное направление, и опрокинул виски в себя.

- Моя очередь. Я никогда… не распевал в дУше матерные частушки. Причем отчаянно фальшивя и гундося.

- Думай, что гвришь, маленькая прнцесса! – длинные слова определенно сложно давались Дину. – Я не фальшивлю. И не гундо… гундошу? гундосю? гундосаю?..

Сэм затуманенным взглядом пытался с укоризной посмотреть на брата. Получалосья плохо.

- Я жду.

Дин, кряхтя и матерясь под нос, опустошил стакан и налил еще по одной, половину проливая мимо цели.

- Я никогда… В моем теле никогда не жила баба, - он разразилсяя пьяным хихиканьем и стукнул кулаками по столу, так что вздрагивает полупустая бутылка и стаканы.

- Каз-зел, - по возможности зло и внятно процедил Сэм. – Ты мне, чую, до конца жизни будешь это вспоминать.

Он с третьей попытки взял стакан и с четвертой влил в себя. А потом как-то задумчиво и аккуратно, минуя стаканы и лужу пролитого виски, шмякнулся лбом о стол и тут же начал храпеть.

Дин недоуменно и обиженно посмотрел на него.

- Мало того, что я вытирал тебе сопли в детстве, так еще и обязан таскать твою тушку на себе, - пробурчал Дин, волоча его за подмышки до кровати. – И за что мне это, спрашивается?

Он скинул храпящего брата на его кровать и, сбивая стулья и треснувшись бедром об угол стола, добрался до своей.

- Медаль, я требую медаль, - пробубнил он, зарываясь носом в подушку и притворно горько вздыхая. – И денежную компенсацию. И молоко за вредность. Все хочу. Дайте.

За окном уже светало. Они никак не могли привыкнуть спать но ночам. Больше десятка лет ночь была их днем. Временем, когда обостряются рефлексы и адреналин выбрасывается в кровь. Временем оружейных выстрелов солью и серебром и непрерывной погони. Временем охоты. Они никак не могли привыкнуть, что ночь теперь не была их временем. Больше не их временем.

Они куролесили до рассвета, потому что уже не могли иначе.

Солнце задумчиво высвечивало две спящие фигуры, старательно разгоняя протягивающую к ним свои щупальца черноту по углам.

_оОо_

- Диснейленд, определенно.

Сэм пытался собрать мысли в кучку и понять, о чем говорил брат. В горло словно налили кислоты, и кажется, что он вчера повесился. В висках ломило и голова грозила разломиться под натиском кипящего и словно бы расширившегося мозга.

- Я серьезно. Когда мы были во Флориде в последний раз, мне было десять, а отец охотился сразу за тремя чокнутыми зомби блевотно-зеленого оттенка. В Диснейленд мы так и не заехали.

Сэм нарочито медленно дожевал и проглотил кусок и вскинул брови.

- Дин, вообще-то мы уже взрослые…

- Точно! – с энтузиазмом поддержал он. – Взрослые мужики, а в Диснейленде не были ни разу.

Сэм вздохнул и с сожалением отложил в сторону недоеденный гамбургер, настроившись на очередной длительный мозгопромывательный сеанс.

- Перестань паясничать.

Дин потер шрам над правой бровью и устало поднял на него глаза:

- Сэм, мы нигде не были и ничего не видели. Мы исколесили страну вдоль и поперек, но совершенно ничего не видели. Мы даже не рассмотрели Большой Каньон только из-за того, что перевертыш, на которого мы охотились, обитал не в нем, а в пяти милях к западу. У нас в запасе куча свободного времени, которое нам некуда девать.

Сэм ясно услышал: “Мне осталось жить меньше года, и я хочу это время прожить”.

Они бросили охоту. Потому что хватит, потому что достаточно, потому что пошло все нахуй. Они достигли вершины своей Вавилонской башни – убили Желтоглазика, и только потом поняли, что путь отсюда – только вниз. Они рыскали по библиотекам и архивам, чтобы понять, как снять с Дина условия сделки. Чтобы он жил. Они бесцельно надирались в отелях и по привычке переезжали из города в город. И ни у одного из них не возникло желания остановиться.

- Хорошо. Флорида, так Флорида.

Дин расплылся в широкой улыбке:

- Микки-Маус, прячь Минни, ибо я хочу на ней жениться.

_оОо_

Сбор вещей не занял много времени. Потому что и вещей у них было немного, и собирать сумки им приходилось так часто, что они уже могли давать мастерклассы.

- Надо будет не забыть сходить в тамошний дом с привидениями, - без умолку болтал Дин, закидывая сумки в Импалу. – Говорят, пугающее зрелище. Нужно взять с собой соль и посыпать там все хорошенько. Мало ли, окажется, что там пристроился и нашел себе кормушку кто-то по-настоящему жуткий… Слышишь, Сэм? Эй, Сэмми…

Дин почувствовал это спинным мозгом. Он давно привык чувствовать такие взгляды. Злые, оценивающие, прикидывающие силу и скорость жертвы, пронизывающие и ускоряющие кровь. Он резко обернулся. Сэм стоял в двух шагах от него – недостаточное расстояние, чтобы Дин мог неожиданно сделать ему подсечку, но достаточное, чтобы точно не промахнуться. Он держал в руках ружье, нацелив дуло Дину в грудь. Длинная челка падала на глаза, он стоял чуть наклонив голову в сторону, словно бы прислушиваясь к чему-то.

- Что за… Ты что, блядь, творишь?!

Сэм медленно откинул челку и посмотрел Дину в глаза. Он вздрагнул и тяжело сглатнул: он прекрасно помнил этот взгляд. Тяжелый, бензиново-черный, прожигающий насквозь и прибивающий к земле. Такой же взгляд, как и тогда, когда одержимый Сэм тыкал дулом пистолета себе в грудь и требовал пристрелить его. Как и тогда, когда он всадил всю обойму Джейку в грудь и, казалось, едва удержался, чтобы не плюнуть на него. Взгляд, которым из него смотрело чистое, первородное зло.

Долгую секунду ничего не происходило. Долгое, бесконечное мгновение, растянувшееся на года. Дин проглатил волну ужаса, подступающего к горлу.

Это не может быть правдой…

Звук выстрела и звук падающего тела раздались одновременно. Хотя нет. Дин уловил расширение зрачков Сэма перед тем, как нажать на курок, и начало движения пальца на долю секунды раньше и успел рвануться на землю. Пуля просвистела в миллиметре от его головы, едва не сбривая волоски на макушке. Он зацепился стопой за ноги Сэма и пнул чуть ниже голени. Тот грохнулся землю, стукаясь затылком. Ружье глухо клацнуло в паре метров от них.

Дин мгновенно перегруппировался, одной рукой взял локоть Сэма на залом, а другой сжал горло.

- Я, кажется, спросил, что ты, мать твою, творишь, - злобно процедил он сквозь зубы.

Сэм хрипло вздохнул, открылглаза и ясным, чистым и даже обиженным голосом спросил:

- Дин?.. Ты чего со мной делаешь, извращенец?..

Обида в его голосе была неподдельной. И взгляд ребенка, у которого только что отобрали бутерброд с колбасой, а он не понял почему.

- Сэмми, это ты?

- Нет, я Мария Антуанетта. Я решила позаимствовать это тело на пару деньков.
Дин облегченно вздохнул, встал на ноги и подал брату руку.

- Что, черт возьми, только что произошло?

Дин молча подобрал винтовку и закинул ее в багажник, не поднимая глаз на Сэма.

- Я… опять, да? Скажи.

Сэм вскинул руки словно в защитном жесте. Дин с тихим вздохом сел на багажник.

- Этого не может быть. Мы его убили. Этого не может быть. Нет. Нет… - Сэм осел на землю, прислонившись спиной к Импале.

- Сэмми, все будет хорошо. Мы с этим разберемся.

- Почему? – Сэм обхватил руками голову и раскачивался из стороны в сторону. – Почему он не может оставить меня в покое даже после того, как сдохнет.
Дин молчал и потирал шрам над правой бровью рукой.

Солнце сочувственно скользнуло по двум съежившимся около черной машины фигурами и торопливо зашло за горизонт, уступая место тьме.

TBC.

SPN. "Никаких прошедших времен", Дин, ангст, post-war синдром

Sun, 10 Jun 2007 21:01:13 GMT

Фандом: Supernatural

Название: Никаких прошедших времен

Аффтор: Полсекунды ака Ази

Рейтинг: R *нафуй стыдливые отточия и долой купюры - даешь мат!*

Персонажи: Дин, Сэм

Жанр: ангст, post-war синдром, future fic

Саммари: Охота отняла у Дина все, даже жизнь. Отняла и нагло заржала в лицо. Переломила через колено и выбросила обломки на помойку. У него осталось только одно...

Предупрежние: вы все знаете. Автор болен, у автора истерика.

Примечание: на челлендж для Реньши, на заказ "Дин, дорога".

===

Он сдох точнехонько в Хеллоуин. Они прикончили эту тварь в годовщину смерти матери. Наверное, в этом был какой-то символизм, какая-то высшая справедливость. Наверное, они должны были неделю по-черному бухать в первом попавшемся баре и переспать со всеми шлюхами в этом захудалом городишке – словом, отметить.

Но и Дину, и Сэму было абсолютно по*уй.

Ибо первый в бессознательном состоянии лежал в больнице, а врачи с лицами «мы сочувствуем вашему горю» трепали второго за плечо и говорили, что все обойдется. Что Дин сильный и сумеет встать на ноги. Сэм стряхивал заботливые руки с плеча и одним взглядом затыкал доброхотов. Он не верил в Бога, не верил в справедливость и в то, что хоть что-то может быть правильным. Но он верил в брата и, как мантру, повторял про себя, что тот сможет. Сможет снова – в третий? пятый? десятый? – раз уйти от смерти.

Он молился. Не Богам, вовсе нет. Просто молился, чтобы Дин смог.

===

Спустя месяц после Хеллоуина Дин уже начал ходить. Опираясь на тросточку, хромая и тщательно следя за своим лицом, чтобы оно не кривилось в гримасе боли. Отчего казалось, что он вечно стискивает зубы – до крошева, до крови в деснах – и сдвигает брови.

Он матерился вдвое больше обычного и отказывался смотреть в зеркало.

Сэм прекрасно помнил, как Дин получил свои раны и шрамы. Точнее, из-за кого. Чью жопу он полез спасать и вместо кого подставился. Сэм снова должен. Жизнь, здоровье, ногу, лицо – все. Он снова должен Дину и понятия не имеет, как отдавать долг.

Сэм через силу улыбался и говорил, что Дин похож на пирата, не хватает только черной повязки, чтобы скрыть шрам – глубокий, бордово-красный, набухший – через все лицо. Он теперь всегда улыбался через силу. Заставлял губы раздвигаться, обнажая зубы, чтобы обозначить хоть какое-то подобие улыбки. Он знал, что уже не выглядит тем милым, обаятельным мальчиком, способным очаровать своей почти что детской непосредственностью и прошибающей все блоки искренностью. Он разучился улыбаться и смеяться, но постарался научиться быть хорошим актером.

===

Спустя два месяца после Хеллоуина Дин сам себя выписал из больницы. Шумно выписался, с криками, скандалами и закатыванием глаз со стороны врачей.

Он злобно, сквозь зубы, процедил, что не желает больше жрать больничную еду, не желает носить больничное тряпье, не желает видеть одни и те же приторно-заботливые улыбки симпатичных медсестричек, которые всегда неизменно разбавлялись долей жалости.

Он никогда не мог допустить жалости к себе.

- Я позабочусь о нем, - тихонько шепнул Сэм лечящему врачу, подписывая документа о выписке. Тот недоверчиво покачал головой, но облегченно вздохнул. И крепко пожал руку.

Дин совершил невозможное. Ему пророчили, что он не будет ходить. Ему пророчили жизнь в инвалидном кресле. Но Дин Винчестер хуже собаки – на нем даже заживает все быстрее.

Сэма всегда удивляло, как Дин может быть язвительным, желчным и вечно хмурым, но все равно не отталкивать от себя людей.

В больнице с Дином прощались едва ли не со слезами на глазах.

===

Дин больше не мог бегать. Он едва научился ходить без трости. И каждое утро Сэм деликатно отворачивался, чтобы не видеть, как Дин стискивает зубы и старается не морщиться, разминая ногу.

Дин больше не мог водить Импалу, и это было для него как потеря половины души.

Дин больше не мог быть охотником, и это было для него как потеря всей души.

Дин больше не мог быть самим собой.

Все это осталось в прошедшем времени.

===

Он начал материться с два раза больше обычного и порядочно выпивать.

===

Сэм избегал слова «инвалид» даже в мыслях. Потому что Дин – это непробиваемая стена, за которой можно спрятаться в ураган, и никакой шквальный ветер не собьет его с ног. Дин – это основа. Дин – это человек, который проползет в любую щель, вылезет из любой передряги, да и еще и его, Сэма, протащит вместе с собой.

И никаких прошедших времен.

===

Спустя три месяца после Хелоуина Дин сидел в Импале на месте пассажира и не отрывал взгляда от дороги.

Они бесцельно ездили из города в город. Неприкаянные, бездомные, потерянные. Они просто не знали, что теперь делать. Вопрос «как дальше», как клубы пыли под лампой, висел в воздухе. Он неприятно щекотал нос и нервы и не давал покоя.

Они больше не могли охотиться. Просто не могли и все. Охота слишком много забрала и ничего не дала взамен. Они день за днем, месяц за месяцом, год за годом, тратили свои жизни, свою кровь, свои нервы и седые волосы. И ничего взамен.

Они больше не читали газет – даже не брали их в руки, словно те могли вспыхнуть и оставить на ладонях незаживающие волдыри. Они больше не рылись по интернетным поисковикам, не читали книг с мифами и легендами, не рылись в библиотеках.

Они отгородились от мира, словно боясь, что если услышат хоть одну невероятную, бредовую, сверхъестественную историю, то тот мир, от которого они бежали – черный, сумеречный, всепоглощающий, вязкий – снова вихрем ворвется в их жизни и тогда… тогда им уже действительно нечего будет терять. И некого. Даже друг друга.

Они перестали жить чужими жизнями, бесконечными профессиями и именами, которых у них никогда не было. Выискивая, вынюхивая, выслеживая. Они перестали дышать пылью прошлого.

Больше никаких прошедших времен.

===

Дин начал материться в два раза больше обычного и исправно надираться в каждом баре, в котором они останавливались.

===

Сэм потерял мать – но он толком ее и не помнил. Только нечто эфемерное, ласковое и обволакивающее.

Сэм потерял отца – но он никогда его не понимал. Они всегда ругались, цапались, ссорились, прожигали друг друга взглядами, чуть ли не дрались.

Сэм потерял надежду на семейную жизнь, потому что там, в их с Джессикой доме, кроме его надежд, сгорели еще и кольца, которые он купил.

Сэм потерял стипендию и карьеру блестящего адвоката.

Но он ни за что не потеряет брата. Потому что потом уже будет нечего терять.

===

Дин потерял мать – он прекрасно помнил ее теплые уютные руки и волосы, пахнущие выпечкой и солнечными зайчиками.

Дин потерял отца – пусть он, в сущности, и не был отцом. Он был только командиром, обращавшимся с сыновьями – особенно, со старшим – как с солдатами, по старой армейской привычке. Но Джон отдал свою жизнь за сына, и такое не забывается.

Дину кажется, что он скоро потеряет и Сэмми. Он жив и здоров – стараниями Дина, бросивегося наперерез демону, когда тот напал на брата. Сэмми не сможет всю жизнь возиться с братом – ах, как сложно произнести это слово – с братом-почти-что-инвалидом. Дин не может позволить себе ломать его жизнь.

Охота отняла у Дина все, даже жизнь. Отняла и нагло заржала в лицо. Переломила через колено и выбросила обломки на помойку.

Дин не может потерять только дорогу. Она никогда не предаст, она никогда не закончится, она никогда и никуда не исчезнет. И и пусть он на пассажирском сидении, но пока дорога бежит в никуда под колесами Импалы, а в колонках орет Металлика, вся жизни – дерьмовая, отвратительная, откровенно хуевая – может потихоньку убегать в прошедшее время.

The end?..

SPN. "Я человек", Dean's POV, джен

Fri, 27 Apr 2007 09:22:38 GMT

Фандом: Супернатуралы/Supernatural

Аффтор: Полсекунды ака Азазель

Название: Я человек

Рейтинг: G

Категория: джен

Пейринг: маааленькое упоминание Дин/Джо

Жанр: ангст, пов Дина

Спойлеры: вообще-то это точно после 1.06, “Skin”. Но упоминается 2.14

Саммари: он живой человек. Только иногда и сам об этом забывает.

Предупреждение: аффтор болен. В самом прямом смысле. И температурный кипящий моск выдает всякую муть. Я предупреждала.

От аффтора: это беспрецедентный случай. По СПН я всегда пишу по ночам, ибо атмосфера такая… А тут, средь бела дня… ппц, короче.

Посвящение: Реньши. Ты хотела, чтобы я что-то написала? Получи, фашист, гранату.

+++++

Пропавший без вести, я верю — ты живой.

Вас — миллионы, бродят между нами.

Смотрите на могилы с номерами

И на свой путь, очерченный прямой…

Пропавший без вести смешал весь этот мир,

Добавил в сущность ложку человека…

ДДТ “Пропавший без вести”

+++++

Я человек.

Я человек, которого нет. Я человек, чье тело лежит на глубине шести футов под землей. И иногда мне кажется, что прогнившие деревянные стенки гроба вот-вот рухнут, и земля, влажная, черная, вонючая – земля, в которой я похоронен, кладбищенская земля – забьется мне в рот, нос, глаза. Я человек, который пропустил свои похороны, но видел свое собственное мертвое лицо и дотрагивался до своего собственного коченеющего тела.

Я человек без прошлого. У меня были сотни умен и сотни фальшивых документов, сотни легенд и сотни вымышленных жизней. Которыми я никогда не жил.

Я человек без настоящего. Дин Винчестер официально умер, и его брат Сэм получил страховку на случай смерти из рук служащего с подчеркнуто сочувствующей миной, натянутой на лицо. Смехотворно маленькую страховку, хочу я вам сказать. Ее хватило только на несколько дней кутежа в одном маленьком городишке. Одном из тех, у которых красивые звучные имена и только одна большая улица, где все друг друга знают и втайне мечтают уехать как можно быстрее. Мы исправно нажирались в единственном приличном баре. Точнее, я нажирался, а Сэм выпивал. Мы праздновали мою смерть. Я сквозь смех – горький, черный, совсем безрадостный и надтреснутый – просил Сэма выпить не чокаясь.

Я человек без будущего. У меня есть только Сэм, Импала и маленькая любящая девочка. Она где-то там, затерянная в безымянном баре, в безымянном штате. Такая же, как и я: совершенно одинокая, отчаянно борющаяся за того, кого любит. Точнее, за того единственного человека, который у нее остался, за которого она цепляется, как за якорь, и пытается удержаться на плаву. Не понимая, что якорь уже давно затонул вместе с кораблем. Она ходит в мятом фартучке, носит за поясом отцовский нож и дает в рожу мужикам, хватающим ее за задницу.

Я солдат. Я вынослив, точен, быстр. У меня неправильное чувство страха – он всегда приходит позже, когда все уже закончилось. Он приходит блеклыми рассветами, после ухода ночи и темноты, которых я давно отучил себя бояться. Он приходит темными, словно покрытыми бензиновой пленкой волнами. И тогда я стискиваю ладонью кинжал под подушкой и кусаю ладонь.

Я могу спать по два часа в сутки, и не терять при этом боевой формы. Я могу заснуть где угодно и когда угодно. Хоть стоя, хоть под гремящую музыку, хоть в очередном отельном номере с очередной безымянной удовлетворенной шлюхой.

Я боевая единица, умеющая только выслеживать, заманивать и убивать. Моя жизнь проста. Я перелопачиваю газеты в поисках чего-нибудь подчеркнуто бредового, нереального, сверхъестественного и отсеиваю «косые» ориентировки. Ибо каждая поездка – это сотни, тысячи миль. Потом мы с Сэмом приезжаем, лжем, притворяемся, выспрашиваем, выслеживаем, убиваем. Как я и сказал, все просто.

Я бродяга – без дома, без денег, без имени. Я никто – я есть, но меня нет. Я человек, у которого никогда не будет обычной нормальной жизни. Ни уюта, ни вечеров у камина, ни завтраков в постель и поцелуев на ночь. Ничего постоянного, устойчивого, вечного. Только переменные, сплошные иксы и уравнения, в которые их надо подставлять. Я перекати-поле – постоянно в движении, в пути. В вечной, дикой, черной, неизбывной усталости.

Я сбой в системе. Меня, наверное, и не должно было существовать. Я нечто иррациональное и неправильное, пытающее казаться рациональным и верным. Пытающее слиться с остальными. Это единственное, что у меня когда-нибудь получалось: играть.

Я урод, если вам так угодно.

Но я человек. Человек, понимаете?..

Fin

Lost. "Perjurers", Goodwin/Alex, R. Chapter 1.

Thu, 12 Apr 2007 17:27:28 GMT

Title: Perjurers

Author: Half-a-second aka Azi

Fandom: Lost

Rating: R

Pairing: Goodwin/Alex

Warning: May to December (older man, younger girl)

Summary: Somebody said that man had three loves, three women in his life. I don’t remember what he said about the first and second but the third – the last – showed up, he said, just before the death. The last love is more inevitable than Grim, than any omens because it is too strong and painful. And when it possesses the whole your essence you feel almost physically that your time is over ©

Disclaimer: I don’t owe Lost. I don’t owe summary and epigraph. They belong to James Potter. They are taken from the fic “She smiles”. I want to owe Goodwin but who cares?))

Author’s Note: Fic devoted to Mafalda. As a present for Ficathon. I love you. I’ll love you even more if you don’t beat me for this freakish thing.

-----

I’m looking with a sinking heart and I’m happy because today is an awful day – I became aware of the last love.

Somebody said that man had three loves, three women in his life. I don’t remember what he said about the first and second but the third – the last – showed up, he said, just before the death. The last love can’t be mixed up with something else because it attends you to the last journey. The last love is more inevitable than Grim, than any omens because it is too strong and painful and when it possesses the whole your essence you feel almost physically that your time is over

-----

Sometimes at night she wakes up with the scream. Agonizing, soring throat, cutting nerves with the carving knife. Her eyes are wide open, tears are rolling down cheeks, strands stick to neck trying to throttle. She gasps, gulps the air with tiny sips.

In those nights she more than ever wants to hide her wet with tears face into his shoulder and feel his wide palm on her back calming her down. His movements are strong, reliable, rather rude but invariably tender. She always feels some touch of tenderness near him.

She have always surprised why this man loved her. She was too little, stupid, too inexperienced.

But there is no one near her in such nights. Nobody can say her that while tossing and sobbing in her dreams she calls for Goodwin.

-----

<I didn’t remember when she had become my delusion. My pain, my delight. My happiness, my agony. My obsession.

Alex, my little girl…>

-----

She never asked about who her parents were. Real parents. Not Juliet and Ben.

Juliet for some reason got inspired to this girl with the strange interest. She loved to romp with her. Wanted to sculpture pottery doll, plait straw toy. Gutta-percha ballerina. Obedient, diligent. Like she was.

But she didn’t manage it.

Ben has always taken everything under his control. By little room with a plenty of screens, by his personal observation, by scrupulous studying people’s souls. Ben has almost never been wrong. Almost never.

He looked narrowly at children growing up on their island. Dharma’s kids. Future scientists, researchers. Kids whom he had to hand down the island sooner or later. He turned them to the right direction, encouraged, pulled by the invisible threads tied to little hands and legs. And he was sure of them. But there was just one snag. Transient error in system, black sheep, vulnerable part.

Ben has always taken everything under his control but he never understood how he could allow that. How he managed to miss the love born in the secret from everyone. How he let them fall in love with each other. Alex and Goodwin. Not Tristan and Isolda, not Bonny and Clyde, not Odyssey and Penelope. But Humbert and Lolita.

Probably it’s the only his mistake. But it costs Goodwin’s life.

-----

<It must be admitted that I have always got annoyed with kids. Squeaky creatures, little indefatigable nightmares, pissing monsters, creating chaos all around.

But she was different.

I remember the moment she first appeared…

According to the law of genre there was rainy day. “Rainy day” in jungles was downpour crossing the sky with grey flourishes, beating to the face by trenchant floods; it was squally wind knocking off feet; it was semi-darkness in broad daylight.

Tom carried her in his hands. Tiny lump packaged into some rags looked almost irreally little in comparison with a huge Tom’s belly.

I was the first to run up to the group.

“Goodwin, hold her for some time please. I’ll tie up my tie.”

He poked me the roll. I couldn’t handle with kids. I delivered her awkwardly. She wasn’t crying, wasn’t jerking hands. She was just devouring me with her huge blue eyes. Drilling my brain, holing my soul. Strange feeling. I’ve remembered it for a long time.

“How are you holding the kid? Give her to me right now.” This was Juliet.

Gradually the crowd of islanders gathered round our group. Everyone was waiting for Ben. Nobody knew what to do with the baby. Islanders were examining the girl – kids were rarity among us. Even then she was unintentionally the center of universe. At least mine universe.>

-----

She didn’t understand why she should be friends with Karl. He read too much Walter Scott, was too pimply and emaciated, besides he was interested in plants. Botanist – what could be more boring?

How much better was Goodwin.

It was always a mystery for her what he did in his personal lab. And mysteries have always attracted her.

She tried to climb in the window in his lab for so many times. Is was at a height of three meters and she just tore off her nails and split knees to blood.

She tried to ask Ethan. He was the doctor and there were no mysteries. He wasn’t surrounded with enigmatic halo. The term “medical secret” applied to the conversations with patients either. That’s why she could talk with him about everything. But Ethan just smiled – with only his lips, with stark stare as he always did – and said that it was not her business.

It roused her curiosity and exhausted her patience. Her patience wasn’t the best thing to play with.

Gradually her attempts to unriddle Goodwin became her hobby.

TBC

СПН. "Дверь в декабрь", Дин/Джо. Глава 1/5

Thu, 12 Apr 2007 17:20:36 GMT

Название: Дверь в декабрь

Автор: Полсекунды

Фандом: Supernatural

Пейринг: Дин/Джо

Рейтинг: сначала G, но потом будет нарастать. До R точно, а там видно будет.

Жанр: ангст, романс

Спойлеры: после 2.14. Может, спустя неделю после серии, может, месяц, а может, и год. Я заткнула уши и закрыла глаза и ничего не знаю о предполагаемой судьбе Джо.

Саммари: пять зарисовок. Пять вечеров, пять маленьких бесконечностей. Он разный – сильный и слабый, грубый и нежный, страшный и успокаивающий. Она готова принять его любым.

Предупреждение: ООС *хотя я считаю, что все «в себе», мне все равно никто не поверит* , ПОВ Джо *ну да, убейте меня, но мне нравится писать ее пов*

От аффтора: фик написан на два челленжа сразу. Первый требовал названия «дверь в декабрь». Второй – пять вечеров, которые Дин и Джо провели вместе.

От аффтора 2: мне не нравится, что происки врагов приписывают Дину линейность, однозначность. Может, это только МОЙ Дин такой, но я просто пытаюсь сделать из него человека со слабостями и обычными человеческими чувствами. Я вижу его объемным, значит от будет в моих фиках объемным. Усе.

Посвящается Ренне. Брат, я же, как одержимый Сэм, предупреждала тебя, что меня нужно пристрелить, пока я не натворила дел?.. Вот надо было это сделать. Ибо маньяка понесло не в ту степь. Как всегда.

=====

Вечер первый. Дождь.

=====

[пустота]

=====

ты говорила, что можно научиться не обращать внимания на боль,

ходить под парусом и строить замки из песка на диких пляжах,

читать про море в гамаке и, с губ потрескавшихся слизывая соль,

писать прозрачные, как сон, но грустные какие-то пейзажи.

«ты говорила мне…» Лескина

=====

Я не люблю дождь. Мне не хочется бегать босиком по лужам и стоять, запрокинув голову и ловя губами капли. Мне всегда кажется, что капли в любой момент превратятся в осколки битого стекла и, вспарывая мне кожу, будут падать, падать, падать... Я покроюсь маленькими порезами, и кровь из них будет бежать по лицу тоненькими струйками, затекая за шиворот.

Я не верю в поэтические сравнения, что дождь умывает мир, смывает грехи, очищает и прочее бла-бла-бла. Дождь прибивает пыль к земле, и только. И весь мир становится грязным: покрытым лужами, словно проплешинами, слякотным, склизким…

=====

Он всегда приходит неожиданно. Просто появляется на пороге бара, словно выныривает из ниоткуда. Словно секунду назад он был за тысячу миль отсюда и вдруг – ап! – и переместился. Он всегда подолгу стоит на пороге, словно мысленно решая, преодолевать ли ему этот рубеж или нет.

Он теперь всегда приходит без Сэма. Я давно его простила. Да и не Сэм это был даже. Но если бы он пришел, во мне мигом поднялась бы лавина воспоминаний: Сэм, нависающий надо мной, словно обволакивающий со всех сторон, нечеловечески сильный, страшный, темный. И волна ужаса, беспомощности, страха, безысходности. Я давно простила Сэма – мне, в сущности, и не за что было его ненавидеть – но я больше никогда не смогу посмотреть ему в глаза и не ждать, что там снова появится черная, засасывающая, манящая бездна.

Слабо тренькает колокольчик на двери, и, хоть я и не оборачиваюсь, я точно знаю, что это Дин. Что это не заблудившийся путешественник, не припозднившийся охотник, не какая-нибудь тварь в человеческом обличье, решившая выпить.

На улице идет сплошной пеленой дождь, и окна снаружи покрылись капельками. Они стали словно пенка: вода бежит по ним длинными извилистыми струйками, и стекло, как пористый шоколад, тает.

Я оборачиваюсь. Он стоит на пороге, зябко обхватив себя руками. Пряди мокрых волос прилипают к его лбу, а рубашка – к телу. Он почему-то не в своей традиционной кожаной куртке, и это странно. Наверное.

Он не закрывает дверь, и за его спиной серыми кисейными росчерками обрушиваются на землю ведра воды.

Мой человек дождя…

Я медленно иду к нему, и с каждым шагом мне становится все страшнее и страшнее.

Вы когда-нибудь видели человека без души? Это не оборот речи, я имею в виду в прямом смысле. Мне однажды довелось – во время охоты попался демон, высасывающий души. Искренне желаю вам никогда не видеть такого. Потому что у таких людей пустые глаза. Опять же, это не фигура речи. Эти глаза не отличишь от глазниц черепа. Они абсолютно ничего не выражают – ни желаний, ни чувств, ни мыслей, ни эмоций. И кажется, что из глубины этих глаз на тебя смотрит сама смерть. Такие люди даже не животные и не растения, это ходячие мертвецы.

Я медленно подхожу к Дину, а он ничего не выражающим взглядом смотрит сквозь меня. Мне хочется убежать и забиться в уголок или залезть под одеяло – только чтобы не видеть этого взгляда.

Я осторожно трогаю его за рукав. Ноль реакции. Тогда я беру его ледяную ладонь и веду наверх, в свою квартирку. Он спотыкается на ступеньках, и мне приходится несколько раз ловить его, чтобы он не раскровянил себе нос.

Я не задаю вопросов. Никогда не задавала. Мне не важно, что привело его сюда. Важно, что он здесь. Он здесь и позволяет мне видеть его слабость. И это доверие ценнее любого, самого пышного признания в коленопреклоненной позе.

Не знаю что, но что-то в нем надломилось, и миру явился такой вот Дин Винчестер. Но я знаю, что завтра он снова соберет себя по кусочкам, и вряд ли даже вспомнит, что было сегодня. Знаю, что проснусь с утра, а ни его, ни Импалы следа не будет в радиусе ста миль. Знаю, что нужно просто помочь ему пережить сегодня, и завтра все будет по-прежнему: он будет наглым, язвительным, невыносимым ублюдком, называющим меня школьницей и спрашивающим, где моя клетчатая плиссированная юбка и белые гольфы.

Я стягиваю с него мокрую ледяную одежду, и – клянусь – в этом нет ни капли эротизма. Пусть он старше меня почти на десять лет, но сейчас я чувствую себя мамашей.

Я, словно маленького, растираю его пушистым махровым полотенцем и заворачиваю с одеяла.

Его все еще бьет дрожь, и меня захлестывает иррациональная паника: Дин Винчестер не может быть таким. Дин Винчестер не может молчать больше пять минут кряду – ни одна фраза, ни одно событие не могут остаться не осчастливленными его комментариями. Дин Винчестер не может покорно делать то, что ему говорят, - ему вечно все не нравится, и у него на все есть свое мнение. Дин Винчестер не может быть таким смертельно беззащитным – он никогда не ходит без хоть какого-нибудь оружия, никому не доверяет и даже спит вполглаза. Дин не может быть высушенной оболочкой с пустым растерянным взглядом. Потому что даже когда мир рухнет и останутся руины, Дин Винчестер будет стоять на обломках, небрежно опираясь на винтовку, и нагло ржать.

Я ловлю себя на том, что бормочу ему на ухо какую-то бессмыслицу. О теплых странах и как там, наверное, хорошо жилось бы слонопотамам, если бы они не поспешили вымереть. О том, что есть на песчаном пляже вдвойне вкусно, но побочный эффект – хрустящий на зубах песок и постоянный привкус соли. О том, что закаты на море прогорают быстро, но красиво, и это похоже на смерть: немного дыма, немного пепла и горсть сожалений.

Я крепко обнимаю его обеими руками и прижимаюсь всем телом. Я все плотнее заворачиваю его в одеяла и с облегчением чувствую, что он хотя бы перестал дрожать. Я шепчу ему на ухо бессмыслицу – свои мечты, которые никогда не сбудутся, - и верю, что все обойдется.

В горле начинает першить, и я осторожно выпускаю его из своих объятий. Мне сразу становится холодно и неуютно, и хочется опять вжаться в него всем телом – врасти, слиться, въесться в него – и никогда не отпускать.

Шлепая босыми пятками по ледяному полу, я иду на кухню разогревать молоко.

Когда я возвращаюсь спустя пять минут с кружкой горячего молока, он уже спит. Я не удерживаюсь и сажусь прямо на пол рядом с диваном. Он спит на спине, закинув одну руку за голову – словно привык спать без подушки, приспособив ладонь, чтобы не набить шишку на затылке. Даже во сне не разгладилась морщинка на лбу, но все его лицо стало… умиротворенным, что ли. Словно хотя бы сейчас он на время скинул свой груз с плеч.

Я сижу на ледяном полу, грею руки о чашку молока и смотрю на спящего Дина.

Я знаю, что лягу спать в своей комнате – не с ним – на своей кровати, а когда завтра проснусь, то Дина уже не будет. Как и записки. И о том, что это был не странный сон, я догадаюсь по скомканному одеялу и подушке, пахнущей Дином.

Я тихо вздыхаю. А за окном не прекращается дождь…

SPN. "Где ждут", Дин/Джо, PG-13

Fri, 06 Apr 2007 10:06:36 GMT

Фандом: Supernatural/СПН

Название: Где ждут

Автор: Полсекунды

Рейтинг: PG-13

Пейринг: Дин/Джо

Спойлеры: 2.14. Что-то вроде “missing scene”

Саммари: Ей не место рядом с ним, и глупо питать надежды, что когда-нибудь это изменится. Он, как взрослый и ответственный человек, доступно и понятно объясняет это.

Предупреждение: pov Джо

Посвящение: моему дорогому, горячо любимому брату-близнецу Ренне. Мать, что бы я без тебя делала. Без наших душевных попоек и совместных маньячеств…

=====

Такие ночи… недописанные песни… когда пощады нет – чужие руки обвивают,
Я напрягаюсь и мечусь, и стоит веки опустить, я слышу именно твоё дыханье.

<…>

И как бы научиться видеть сны… о чём-нибудь другом. Пусть бредни. Пусть кошмары.

Не о тебе…

«Попытки изменять» Лескина

=====

Он бессильно приваливается к стене, зажимая раненое плечо, и переводит дыхание. До бара осталась пара десятков шагов. У меня хватит сил, чтобы дотащить его, даже если он совсем не сможет идти, но я вижу – нет, знаю – что дальше он не пойдет.

Он закрывает глаза, жмурясь и стискивая зубы от боли, но я смогла бы нарисовать его глаза даже в темноте. В его взгляде весь он, Дин Винчестер. Отчаянный казанова, четко знающий, в каком месте разговора изогнуть бровь, улыбнуться или отвесить скабрезную шуточку, чтобы любая женщина растаяла. Побитый жизнью и соседскими ботинками пес, рвущий зубами ораву бродячих собак, а в душе мечтающий залечь в свою конуру и умереть. Озорной ребенок, подпиливающий ножки стула и ищущий удобного момента, чтобы подложить подушку-пердушку. Прошу любить и жаловать, Дин Винчестер. Мужчина, в которого я, по меткому наблюдению одержимого демоном Сэма, втюрилась по самое не могу. Мужчина, который считает меня маленькой девочкой, вечно находящей неприятности на свою блондинистую голову, безмозглой школьницей и кем-то-там-еще.

Он закусывает губу, а я внезапно краснею.

Дин сидит, привалившись спиной к стене, и, наверное, уже забыл о моем существовании. Потому что морщит лоб от боли и побелевшими пальцами стискивает простреленное плечо. Если бы он помнил, что я здесь, то высказал бы одну из своих фирменных сальных острот и, отказываясь от моей помощи и пошатываясь, дошел до бара.

Я вздыхаю и провожу рукой по его щеке, напоминая о своем существовании. Он резко перехватывает мое запястье и распахивает глаза. Я чувствую под своей ладонью двухдневную щетину и почему-то вспоминаю картинку из детской книжки мифов Древней Греции. Взгляд Антея, держащего на своих плечах весь мир.

Его губы складываются в улыбку. Безумную, дьявольскую, похожую на оскал. Мне хочется стереть ее с его губ. Поцелуем.

Дин сильный. Если он играючись справляется с демонами, то что уж говорить о тощей девочке. Мне кажется, что сожми он руку чуть сильней, то раздробит мне все косточки. Я знаю, что завтра буду щеголять роскошными иссиня-черными синяками: четыре параллельных продолговатых отпечатка вместе и еще один с другой стороны. Но мне все равно. Где-то в глубине души я даже испытываю мазохистское удовольствие. Словно он оставляет на мне свое клеймо. Закрепляя право на обладание.

Он измучен. Дело не только в ране. Он смертельно измучен, и кажется, что каждое движение он делает через силу. Мне хочется то ли обнять его, то ли чтобы он обнял меня. Чтобы не видеть бесконечную усталость и пустоту в его взгляде. Хочется уткнуться носом в его плечо и вдыхать запах кожаной куртки. Как у отца.

Я невольно смотрю на его губы и гадаю, какие они на вкус.

Умом я понимаю, что он потерял много крови и его надо перевязать. Что вода в это время года ледяная и его бьет дрожь. Что в рану может попасть зараза. Что его надо дотащить эти е*аные пару десятков метров до бара. Умом. Но я же блондинка, и думать мне не полагается. Потому что взгляд его темных глаз пришпиливает меня, словно бабочку. Я как кролик, загипнотизированный удавом, не могу пошевелиться.

Дин по одному, словно нехотя разгибает пальцы. Я отнимаю онемевшую руку от его щеки. Он с ленивым интересом наблюдает, как я растираю запястье.

- Нам нужно идти, - шепчу я, и сама не знаю, зачем шепчу. Нас все равно никто не услышит – вокруг пусто, как на кладбище.

Он никак не реагирует, демонстрируя желание остаться на этом асфальте, у этой бетонной стены едва ли не навечно. Он устал бегать и убегать. Он устал от бесконечной гонки и игры в чехарду со смертью и злом. Он устал жить взаймы и постоянно отдавать долги. Ему хочется покоя хоть на пару е*аных минут своей жизни. Но и тут до него дое*ывается настырная школьница.

- Дин, - едва не умоляю я его. – Дин, пожалуйста…

Он внезапно вытягивает здоровую руку и берет меня за подбородок. Сделай этот сутенерский жест кто-то другой, я бы немедленно влепила пощечину. Но сейчас я цепенею и испуганно замираю. Дин тягуче-медленно проводит большим пальцем по моей нижней губе. Я не понимаю, что это – грубоватая ласка или попытка заткнуть меня. Но у меня сводит живот, и я закрываю глаза.

Он скользит ладонью по моей щеке. Его ладонь твердая, мозолистая и словно какая-то… колючая, что ли. Словно она предназначена не для нежности, а лишь для ружья и кинжала. Но я невольно ласкаюсь и тянусь за его рукой. Он заводит прядь волос мне за ухо и внезапно сильно притягивает меня за шею.

Я неловко плюхаюсь на его колени. Он кусает мою нижнюю губу. Я от неожиданности вскрикиваю, но мой крик переходит в стон, когда Дин накрывает мои губы своими.

Краешком ускользающего сознания я понимаю, что все мои предыдущие поцелуи и поцелуями-то назвать нельзя. Губы Дина не допускают возражений, не допускают инициативы. Его губы терзают мой рот, и, если бы я была способна связно мыслить, то вспомнила бы легенду о суккубах – существах, выпивающих жизнь поцелуем. У меня кружится голова и кажется, что я сейчас потеряю сознание. Это не качели, не карусель. Это бесконечное падение отвесно вниз, в пропасть.

Даже когда Сэм прижал меня к барной стойке я не чувствовала такой беспомощности. Я не могу сопротивляться, не могу двинуться с места, я едва могу дышать. Хотя Дин только держит меня только одной рукой. Зарывшись ладонью в волосы, крепко прижимает затылок.

Он отпускает меня и резко отстраняется. Его взгляд колючий и насмешливый.

- Довольна? Я удовлетворил твое любопытство?

Не дожидаясь моего ответа, он спихивает меня с колен и с трудом встает.

- Ты права, нам нужно идти.

Он отворачивается и покачиваясь идет к бару.

Мне хочется плакать и биться в истерике. Ну конечно, это была демонстрация силы, превосходства над тупой школьницей, которая втюрилась в него по уши. Объяснение, что мне нечего делать с ним. Ни на той войне, что они ведут с братом, ни потом, никогда. Урок маленькой девочке, попытка отвадить от себя. Жестокая попытка. И неудачная.

Я проглатываю слезы и иду туда, где только что хлопнула дверь. Туда, где меня никогда не попросит о помощи человек, которого я изо всех пытаюсь не любить.

Меня трясет, а на краешке сознания смутно маячит мысль, почему из всех Сэм выбрал именно меня, чтобы сделать приманкой для Дина.

Я иду туда, где меня ждут, но никогда не покажут этого.

Fin.

TBD. "Вчерашний день", Томми/Дженни, PG-13

Wed, 21 Mar 2007 12:55:22 GMT

Фандом: The Black Donnellys

Автор: Азя, Полсекунды

Название: Вчерашний день

Пейринг: Томми/Дженни

Рейтинг: PG-13 *ну, нимагу я без мата…*

Саммари: Он никогда не смотрел на свою жизнь со стороны, он просто жил. Никогда не думал, правильно ли живет. Никогда. Он просто жил.

От аффтора:

1) я знаю, что это все равно, кроме Реньки, никто читать не будет,

2) я знаю, что фик комом, как будто в первый раз,

3) это получилось нечто вроде сонг-фика, так что стихотворные вставки пропускать не надо. Используется песня Switchfoot “This is your life”.

4) фик знаменует окончание «глобального неписуна», и я наконец-то могу вздохнуть спокойно. Гип-гип.

====

this is your life and today is all you've got now

yeah, and today is all you'll ever have

don't close your eyes

====

Полночь всегда была для Томми «переломным» временем. Временем, когда он оставлял позади вчерашний день. Он снимал его с себя, как одежду, и швырял на стул. Это не «я подумаю об этом завтра», это не откладывание проблем на «потом». Он приучил себя к этому еще в детстве, потому что каждый новый день приносил с собой новые неприятности, и если их накапливать, то рано поздно или позвоночник сломался бы под их тяжестью, или сам Томми.

Тогда какого х*я многолетняя привычка дает сбой именно сегодня?..

====

Упущенные возможности? Потерянные шансы? Профуканное время? Назвать это можно как угодно, но смысл не поменяется и легче не станет.

Дженни сегодня выходит замуж. В меру счастливая, в меру улыбчивая, в глазах подчеркнутая радость. Всего этого отмеряно ровно столько, чтобы все поверили, ни на грам больше. Дежурные фразы, дежурные поцелуи под крики «горько», дежурные поздравления. Томми весь вечер задавался вопросом, только ли ему все это кажется напускным, или он хочет верить, что все это не по-настоящему для нее.

Она смотрит на Томми, и он читает в ее глазах немое: «Видишь, я могу быть счастлива и без тебя». Томми знает, что это ложь. Она и сама знает, что лжет. Все остальные предпочитают принимать ее бесхитростную ложь за чистую монету.

====

this is your life, is it everything you dreamed that it would be

when the world was younger and you had everything to lose

====

В баре никого нет, только он, вИски и его собственное отражение в зеркале над барной стойкой.

Выпитый виски дает какой-то непонятный снотворный эффект, но Томми старается держать глаза открытыми. Если он закрывает их, то перед ними мелькает до боли знакомая картинка: ему лет десять, он только что подрался из-за Дженни. Это был воистину редкий момент, когда никого из братьев не оказалось рядом.

Он случайно увидел, как какой-то придурок в школе отнимает у Дженни завтрак, и естественно, не смог остаться в стороне. В итоге, его месили ногами трое верзил, пока не появились учителя и не разогнали их. Томми достались два сломанных ребра, отбитые внутренности и куча синяков и вывихов. Дженни сидела в больнице рядом с его койкой, держала его за руку и плакала. А он шутил, что до свадьбы заживет, если, конечно, она не хочет пойти за него замуж прямо сейчас. Она улыбалась сквозь слезы и говорила, что подождет несколько лет, потому что не хочет побитого жениха.

Они никогда не обещали ничего друг другу, но никто никогда не сомневался, что они будут вместе.

====

Томми давно снял галстук, белая рубашка выбилась из брюк - ему уже наплевать на приличия.

Он сидит через три места от невесты и не понимает, почему он здесь, а не рядом с ней.

Томми врезал Джимми, когда тот сказал, что наконец-то их девочка в хороших руках. Издевательски так сказал, с подъ*бом и сарказмом.

Томми повозил Кевина рожей по столу, когда тот сочувственно вздохнул и сказал, что надо было раньше подсуетиться.

Томми ничего не говорит матери, когда та мягко кладет руку ему на плечо и шепчет, что всегда хотела иметь еще и дочь.

Близкие люди порой на удивление жестоки.

Томми молча уходит, когда Дженни подходит и тихо просит его не портить ей свадьбу.

Да, близкие люди порой причиняют больше боли, чем все остальные вместе взятых.

====

yesterday is a wrinkle on your forehead

yesterday is a promise that you've broken

don't close your eyes,

don't close your eyes

====

Томми в одиночестве вливает в себя дешевый шотландский виски и пытается вспомнить, что и когда пошло не так. Он любит, и она – он уверен – тоже любит. Раньше он думал, что так бывает только в дешевых мелодрамах – герои любят друг друга, но вместе быть не могут, - и всегда удивлялся, почему герои не могут вывернуться наизнанку, но справиться со всем. Ведь это в конечном итоге все равно стоит того.

Томми всегда со всем справлялся. Он помогал братьям любыми способами, даже такими, от которых ему самому становилось страшно. Художник с душою убийцы – какой-нибудь писатель нашел бы это поэтичным.

Он не делал из себя великомученика или святошу. Он не закатывал глаза с выражением «и когда же вы вырастите», когда братья делали очередную глупость. Он не делал им одолжений. Он просто делал все возможное, чего бы это ему не стоило.

Томми всегда думал, что может справиться со всем. Но сейчас он вливает в себя дешевый шотландский виски, сидя в одиночестве, потому что его любимая девушка выгнала его с собственной свадьбы.

И постепенно приходит понимание, что он может справиться абсолютно со всем. Кроме своей жизни.

====

yesterday is a kid in the corner

yesterday is dead and over

====

Часы над барной стойкой бьют полночь. Время, когда выходят на охоту вампиры и демоны. Время, когда оживают самые страшные кошмары и легенды.

Томми стряхивает с себя сонное оцепенение и пошатываясь выходит из бара.

Вчерашний день никуда не делся. А как хотелось бы, чтобы и свадьба, и этот е*аный жених куда-нибудь сгинули. И кто знает, может, тогда Томми не корил бы себя за упущенные возможности?..

T. e.

VM. "Когда-нибудь", перевод. LoVe, G

Fri, 16 Mar 2007 17:16:12 GMT

Фандом: Veronica Mars/Вероника Марс
Автор: bohemianrose, http://bohemianrose.livejournal.com/
Название оригинала: Playground love
Переводчик: Азазель, Азя, Полсекунды и Вообще-как-вам-угодно
Название: Когда-нибудь
Разрешение на перевод: получено
Пейринг: LoVe
Рейтинг: G
Саммари: Их отношения всегда определялись исключительно страстью и желанием, что так неосторожно свели их вместе. Или они так хотят думать.
Предупреждение: пиривотчик никогда не видел словаря, пиривотчик беспределит, пиривотчик клянется, что замышлял только шалость.
Вы сами этого хотели.

***

Это не любовь. Не совсем/совсем нет?..

Теряясь среди скомканных простыней и смятой одежды, она бездумно блуждает пальцами по его спине, нанося на мысленную карту каждый расцарапанный дюйм его кожи. Она пробегает пальцами по его позвоночнику, лопаткам, наслаждаясь ощущением кожи под подушечками пальцев. Она знает каждый дюйм его кожи почти так же, как и своей, - она выжигает картину его тела в своей памяти. Памяти, которая будет составлять ей компанию в непролазной депрессухе, предстоящей – она точно знает – после расставания.

Вероника не глупая женщина – она знает, что их отношения не закончатся поцелуями на фоне заката. Она прекрасно осознает, что жизнь не сказка и никогда ей не была. Она слишком здравомыслящая, чтобы быть введенной в заблуждения мечтами о вечной счастливой и истинной любви. Для них двоих в резерве не припасен хэппи-энд: никакого дома на окраине города с белым заборчиком, двумя детишками и собакой. У них есть только боль и горечь, страх и неизбежное одиночество.

Бывает время, когда она, прижавшись к нему в темной комнате какого-то забытого богом отеля, гадает, не делает ли своим присутствием все только хуже. Они прицепляются друг к другу, как пиявки, боясь отпустить, боясь потеряться в мире, что непрерывно движется вперед без них. Их поцелуи отчаянные и голодные, они так отличаются от тех мягких и дразнящих, которые они дарили друг другу на другой стороне земного шара, в другое время и другом месте. Это тянет их друг к другу, и она знает, что когда-нибудь это разлучит их навсегда.

Вероника переворачивается на другой бок и вздыхает, наблюдая, как Логан что-то бормочет себе под нос и отодвигается от нее. Они расходились и находили тропинки друг к другу так часто, что Вероника апатично размышляла, сколько раз повторится цикл, прежде чем кто-то из них устанет и выйдет из игры. Ей двадцать шесть, и они с Логаном провели большую часть последних десять лет, играя в извечную игру в перетягивание каната. Впервые в жизни Веронике больше не хочется бороться. Десять лет борьбы проломили ее щепетильно выстроенную стену и оставили зияющие, незалатанные дыры.

Логан снова отодвигается, Вероника снова вздыхает, соскользывает с кровати и притягивает к себе одежду. Поздние солнечные лучи раскидываются по всему пляжу перед отелем, окрашивая бледный песок в радужный оранжевый, красный и желтый. Она тихонько скользит за дверь и босиком идет по пляжу. Песок противно царапает кожу.

Она останавливается около беговой дорожки, покупая хот-дог у неулыбчивого продавца, который явно предпочел бы быть где-нибудь еще. Вероника вытаскивает хот-дог из аккуратной картонки и удивленно разглядывает мешанину сосиски, булки, кетчупа и горчицы. Она не ела хот-доги с тех пор, как ей было девять, и она удивленно разглядывает его, ужасаясь, неужели это действительно было так давно и она так повзрослела. На вкус он как детство – напоминает о забытых годах и мертвых друзьях, летних днях и пикниках на заднем дворе. Напоминает о наивности, которой она когда-то обладала, но потеряла одним холодных октябрьским днем, когда она в ужасе взирала на безжизненное тело своей лучшей подруги.

- Неужели гаденькое послевкусие и есть причина, по которой люди покупают хот-доги? Или это что-то типа бонуса?

Она поворачивается, вздрагивая, на голос Логана, ворвавшийся в ее мысли. Она слабо улыбается ему. Он возвращает улыбку, стоя, глубоко засунув руки с карманы джинсов.

- Думаю, это что-то типа бонуса. Типа приза, что ты достаешь из пачки чипсов, - отвечает она.

Логан смеется, и на секунду Веронике кажется, что все наладится. Что им не придется говорить друг другу уже привычное, но трудное «прощай», когда они оба вернутся в ту жизнь, где другому нет места. Ей хочется сказать ему тысячу вещей, но она не слишком-то доверяет словам, что могут сорваться с ее языка. Вместо этого она начинает идти, зная, что он пойдет за ней.

Он догоняет ее и берет за руку. Но когда Вероника поворачивается к нему, его взгляд прикован к океану.

- Когда ты возвращаешься в Нью-Йорк?

- Мой рейс в семь.

Он тяжело вздыхает.

- Я не хочу, чтобы ты уезжала.

- Ты знаешь, что я должна.

Они говорят об этом всякий раз, когда встречаются. И всякий раз этот разговор заканчивается одинаково. Она всегда отказывается остаться, потому что знает, что если останется, то уже никогда не уедет. Она могла бы остаться, но их бурный роман неизбежно снова разорвет ее на мелкие кусочки. Вероника разрывалась на мелкие кусочки так часто, что боится, что после еще одного раза она уже не сможет склеить себя обратно.

- Вероника?

- Да?

- Когда-нибудь все будет хорошо?

Минуты – а может и часы – проходят, прежде чем она отвечает так тихо, что Логан едва слышит ответ.

- Когда-нибудь.

Когда-нибудь она найдет в себе силы сказать ему, что любит. Когда-нибудь она позволит себе признаться, что всегда любила его. Но сейчас она уйдет от него и убедит себя, что это к лучшему – что позади себя она оставляет только вожделение и похоть, а не любовь и возможность жить счастливо. Потому что в конце всегда тяжелее уйти от любви. Поэтому она убеждает себя, что это жалящая сумятица, что они называют взаимоотношениями, - это не любовь.

Когда-нибудь однако она уже не сможет себя убедить в этом.

Конец.

SV. "Картонные герои", перевод. Лекс/Хлоя, R. Главы 0-1

Sun, 25 Feb 2007 18:50:41 GMT

Фандом: Тайны Смолвилля/Smallville
Автор: FalseEyelashes
Название оригинала: Celluloid Heroes
Переводчик: Полсекунды ака Азя
Название: Картонные герои
Пейринг: Хлоя/Лекс
Рейтинг: R *за стронгленгвидж и описание сцен-не-для-маленьких-детей*
Разрешение на перевод: +
Саммари: Лекс любит читать новости. Он любит знать факты. Ему нравится знать, что за последнее десятилетие около пятисот журналистов были убиты за поиски правды. Ему нравится гадать, окажется ли Хлоя в этой статистике однажды. И, возможно, однажды он будет держать в руках дымящийся пистолет.
Дисклаймер: чукча тут вообще не при чем.

(When all the world was very young
And mountain magic heavy hung
The supermen would walk in file
Guardians of a loveless isle
And gloomy browed with superfear their tragic endless lives
Could heave nor sigh
In solemn, perverse serenity, wondrous beings chained to life
Strange games they would play then
No death for the perfect men
Life rolls into one for them
So softly a supergod cries)

“The Supermen” David Bowie

~*~*~

Покупать билет в один конец – это все равно что покупать свой собственный гроб.

Ты знаешь, что не сможешь выкарабкаться из всего этого хоть с каким-то подобием изящества.

Хлоя думала об этом в каждому аэропорту, при каждой проверке багажа, когда застегивала каждую пряжку ремня безопасности и каждом уверении, что ее поднос находится в вертикальном положении.

Она всегда подмечала, где находятся выходы, избавляя себя от непредвиденных обстоятельств. Но она знала. Она знала, что они на самом деле не были реальными.

Она играла в эту игру на трех континентах.

(Ты надеешься, что не вовлечен в нее).

Она старалась заточить себя внутрь линий, нарисованных на карте, аккуратных и лишенных погрешностей. Они не больше, чем иллюзия, оазис, повод для воин в реальной жизни.

Она исхитрялась увернуться от снарядов, обхитрить наркоторговцев, улизнуть от военных и полицейских, и похоже, что с каждым новым штампом в паспорте, становилась все более дерзкой.

А это ее самая дерзкая поездка.

Самолет скользит по взлетной полосе и поднимается вверх, в черное ночное небо. Неожиданный выбор. Метрополис.

Дом.

Нет, тебе не остаться в стороне.

На этот раз она на самом деле верит в это.

~*~*~

1.

(Вероника Гьюрин – Ирландия. Расследовала дело о торговле наркотиками в Ирландии. Была убита пятью выстрелами).

~*~*~

Бизнесмен, сидящий на соседнем кресле, с нетерпеливым шелестом открывает газету. Его локоть спихивет ее с общего подлокотника. Рука вздрагивает, и она проливает спиртное. Не так уж и много, чтобы кто-то заметил, но достаточно, чтобы вывести из себя. Бизнесмен в бизнес-классе. Всегда одно и то же.

- Разве можно поверить этому парню? – он кивает головой в направлении раскрытой газеты.

Она едва ли настроена дружелюбно. Она едва ли настроена дружелюбно, и она ненавидит подобных людей, этих наглецов, которые стараются познакомиться в самолетах, автобусах и даже чертовых бакалейных лавках. Но она все-таки смотрит. Она не читает статью. Ей это не нужно. Его высокомерная черно-бело-серая рожа на полстраницы. Лекс Лутор.

Она фыркает, узнавая слова «Дэйли Плэнет» на передовице.

- Очень мало может и еще меньше мог бы.

Она тут же понимает, что ее прямота звучит чересчур… лично. Это, наверное, алкоголь виноват. Да, точно, это в ней говорил алкоголь.

- Вы знаете Лекса Лутора?

Она думает о покрытом пятнами стекле и старается проглотить это видение.

- Знала, - поправляет она, делая большой глоток. Она грохочет льдом на дне пустого стакана, моля, чтобы Бетти, или Бетси, или Барби, или Бэмби, или как-там-эту-е*аную-стюардессу услышала это и принесла ей целую бутылку.

- Вы знали Лекса Лутора?

- Да.

- И каким он был?

- Таким же, как и все остальные. - Он смеривает ее выжидательным взглядом. Она все больше и больше устает от этого мужчины, этого героического почитателя Лекса Лутора. Это напоминает ей о Смолвилле. Она не вспоминала о нем уже четыре года (должно быть, это ложь). – Хочет обладать тем, что не может иметь.

- И что же это?

Она смеется и снова вспоминает покрытое пятнами стекло и толстую столешницу.

- Вы имеете в виду, что, кроме совести?

~*~*~

Все кажется неправильным. Все кажется неправильным, когда Хлоя выходит из самолета и ступает заплетающимися ногами по американской земле. Впервые за четыре года.

Она ненавидит перелеты. Она ненавидит, что ей приходится обливаться холодным потом, ненавидит стаканы с толстыми краями (читай: дешевые пластиковые стаканчики) с джином и тоником. Ей приходится вливать в себя по крайней мере три порции, чтобы лететь. А этот ублюдок рядом с ней и понятия не имел, что существуют хорошие манеры.

Наверное, ей надо внести ясность. Она не ненавидит летать.

Она ненавидит возвращаться.

В Нигерийском посольстве она сказала своему посреднику, что едет домой. Он улыбнулся этому слову, «домой», и спросил, что это значит. Она ответила, а он усмехнулся.

- В наши дни никто не едет в Метрополис, если не ищет смерти. И я гарантирую, что вы ее там найдете.

Она лишь улыбнулась. И сказала, что не прочь слетать на солнце. Он лишь покачал головой. И сказал «прощайте».

~*~*~

Она просыпается с кашей в голове, болтанкой вместо мозгов и готова поклясться, что проглотила кусок ваты. В глаза как будто насыпали песка, но она видит, что левая дверца мини-бара открыта с прошлой ночи (этого утра). Ей даже становится интересно, собирается ли кто-нибудь из Общества анонимных алкоголиков заскочить к ней и спросить, нафига было так надираться, чтобы уснуть. А она знает, что сказала бы ему. Пытается нацарапать план уже двадцать с лишним лет и тратит четыре года, поднимаясь со дна на вершину, со дна на вершину. Новые города, новые страны, новые континенты, тошнотворный замкнутый круг; по одной простой причине – ее тянет блевать, если она остается на долгое время в одном месте.

В этом нет особого смысла.

Она откидывает одеяло, подгоняемая сушняком. Занавески чуть колышутся, расходясь ровно настолько, чтобы видеть, что творится за окном. Видок оставляет желать лучшего. Видны лишь только кирпичные стены, стальные балки и мертвые окна, чернильно-черные и пустые, только и ожидающие, чтобы в них зажегся свет. Листик скользит на ветру, пролетает мимо окна, еще одного, цепляется за панель третьего, а затем пропадает из виду.

Она бы сказала, что город, должно быть, вымер, если бы не боялась ошибиться.

Она по-быстрому принимает душ, моет голову миниатюрным пузырьком шампуня, отскребает аэропортскую грязь скользким кусочком мыла.

Она выходит в вестибюль. Гостиничные вестибюли Хлоя любит еще меньше, чем бесплатные материковые завтраки и отвратительный отельный кофе.

Усаживаясь, она подхватывает газету. Не смотрит на название, она всего равно все их знает. Вместо этого она читает заголовок и усмехается про себя. Она могла бы покляться, что он все еще в Сиэттле, в Пекине, в Аду.

«Лутор возвращается в Метрополис».

- Будь я проклята, - бормочет она себе под нос. – Будь я трижды проклята…

TBC

Лост. "Дети Дхармы", Другие. Глава 1 из 3: Мэттью и Итан

Sun, 25 Feb 2007 18:43:30 GMT

Фандом: Остаться в живых/Lost
Название: Дети Дхармы
Автор: Полсекунды ака Азазель
Рейтинг: PG
Пейринг: Ази-Сью/Итан *односторонний*
Персонажи: Мэттью, Джейсон, Альдо – в настоящем времени; Итан, Гудвин, Пикетт – в прошедшем
Спойлеры: 3.07
Саммари: они любят науку. Они любят свой остров и дело, которым занимаются. Они любили своих наставников, и не понимают, за что им все это.
Варнинг: не ООС, хоть убейтесь. Бо об этих персах почти ничего не известно, и появлялись они два с половиной раза. Так что автор просто пишет о том, что видит.
Варнинг намба ту: НЖП. Во многом она списана с автора, чем он ничуть не стесняется. Где правда, где – нет, решать вам.
Варнинг намба три, последний: весьма запутанное время действия, постоянно скачет. Надеюсь, вы справитесь))

Третий фик из серии «Вы больны не мной». О неземной любви некой НЖП к Другим.

Посвящается всем тем, кто за несколько секунд их пребывания на экране, сумел рассмотреть в этих засранцах офигительных персов. Я их люблю.

Let us die young or let us live forever
We don't have the power but we never say never

Some are like water, some are like the heat
Some are a melody and some are the beat
Sooner or later they all will be gone
Why don't they stay young

Forever young, I want to be forever young
Do you really want to live forever, forever and ever

Alphaville “Forever Young”

*****

Глава 1

- Наливай, - кивает Мэттью, придерживая рукой стаканы. Альдо зубами открывает бутылку и разливает водку.

Нас четверо, а стаканов – пять. Парни недоуменно косятся на меня, но я лишь отмахиваюсь и накрываю один из стаканов горбушкой черного хлеба. Правда, здесь, на острове, он скорее серый, чем черный. Я даже не буду им ничего объяснять, ссылаясь на «рашн традишн». Потому что Мэттью, как всегда в таких ситуациях, крепко задумался бы, словно ища логику и символику в этом; Альдо потребовал бы объяснений, нафига это нужно; а Джейсон… Джейсон бы заржал, хлопнул меня по плечу и произнес свое любимое «ох уж, эти русские». БЫ. Если бы он не сидел, привалившись спиной к дереву и не взирал отрешенно на стакан, стискивая его в ладонях. Он по-моему даже не понимает, что тут творится и что он вообще тут делает. У него моральная травма, я его понимаю.

Альдо пихает его в бок, мы поднимаем стаканы и пьем.

Не чокаясь.

*****

Первым ушел Итан.

Тогда мы впервые провожали его водкой. Джейсон, рискуя сохранностью собственной шеи, стащил ее у Дэнни. Потом он, правда, получил грандиозную взбучку, но ни разу не пожаловался.

Мы сидели на этой же полянке. Она вообще была идеально приспособлена для посиделок подобного рода: три дерева сверху переплетали ветки, словно создавая шалаш, посередине торчал пенек.

Мы раскопали это место еще в детстве, и с тех пор все наши «совещания» и посиделки проходили здесь. На этом пеньке мы резались в карты на щелбаны, пинки и желания; на этом пеньке лежали планы и чертежи, когда мы обсуждали очередные безумные идеи; на этом пеньки проходило мое «посвящение»… Это был наш маленький детский мирок, наше секретное место, за раскрытие местоположение которого полагалось изгнание из команды и позор на веки вечные.

Это был наш маленький мирок, существовавший словно отдельно от другого, большого. Счастливый и беззаботный.

А потом и сюда добралась беда.

*****

Я ревела Мэттью в футболку, вцепившись в него. Он и не пытался меня утихомирить, просто позволил выплакаться. Джейсон и Альдо молча и чуть удивленно взирали на нас: я никогда не плакала при них – это раз, никогда не дотрагивалась до парней иначе как дружескими тычками, пинками и щелбанами – это два. А сейчас я заползла на колени к Мэттью и прижалась к нему.

Мне никогда не было так паршиво. Даже когда я подскользнулась на камнях, сломала руку, раскровила затылок и заработала сотрясение мозга. В полусознатаельном состоянии ребята притащили меня в медпункт.

Я брыкалась, кусалась, царапалась, не даваясь Итану в руки. В меня словно бес вселился. Когда я пнула Итана в голень, он лишь болезненно поморщился и… потом он как-то неожиданно погладил меня большим пальцем по щеке. Это подействовало лучше всяких пощечин – как это описывается во всяких романах. Я затихла и во все глаза вытаращилась на Итана. Он деловито дал мне обезболивающее и продолжил лечение.

Наверное, тогда-то я в него и влюбилась. Мне было четырнадцать, и я по уши в него втрескалась.

О моей тайной любви знал только Мэттью. Довольно логично, если учесть, что он почти всегда торчал у Итана, а я под разными предлогами забегала к ним по десять раз на дню. При этом я старалась убежать оттуда как можно быстрее, чтобы, не дай Бог, Итан ни о чем не догадался. Словом, я вела себя настолько глупо, что чуткий Мэттью догадался. Особенно, когда увидел томик «Лолиты» на моей тумбочке.

Мэттью с потрясающим спокойствием отреагировал на эту новость. Да и вообще, он по жизни потрясающе спокоен. Он всегда сначала обдумает, потом сделает. Но это не значит, что он медлителен. Просто если его отвлечь глупостью от важной работы, он не сразу даст по шее: сначала выслушает, только потом даст по шее.

*****

Я помню этот момент, как будто это было вчера.

Мы стояли около медпункта ждали Итана: он должен был провести с нами занятие. Я вдруг почувствовала, что что-то застряло у меня в волосах. Это сейчас у меня тощенький крысиный хвостик чуть выше лопаток, а тогда был огромный веник до задницы.

Нащупав, я выдрала вместе клоком волос колючку. Это что-то вроде нашего репейника, только более цепкое, с крошечными острыми крючочками. Я обернулась: Альдо завязывал шнурок, Джейсон смотрел в другую сторону, Мэтт таращился на меня и улыбался, а остальные еще не подошли.

С воплем, достойным Тарзана, я кинулась на Мэттью. Он не двинулся с места и откровенно ржал, осыпаемый моими ударами. Он не Геракл. Далеко не Геракл. Это сейчас про него можно сказать «аристократическая худоба», а тогда он был тощим глистом. Но я была совсем маленькой и худенькой, поэтому мои удары у него ничего, кроме смеха, не вызывали.

Тогда я совсем озверела и от души пнула его в пах. Мэттью согнулся пополам и сдавленно охнул. Альдо с Джейсоном перестали делать шутливые ставки и заткнулись:

- Вообще-то, - прокашлялся Джейсон, - он не виноват. Это я сделал.

Но мне уже было все равно. Потому что Мэттью, кривясь от боли, медленно поднялся на ноги и посмотрел мне прямо в глаза. Это хорошо, что я тогда была маленькая и глупая – сейчас от такого взгляда я бы обделалась. Точно вам говорю.

И тогда я поняла: бежать. срочно.

Я развернулась и дунула по тропинке так, словно мне подпалили задницу. Мэтт, естественно, кинулся за мной.

Я бежала так быстро, как никогда в жизни. Поэтому не сразу поняла, что кто-то перехватил меня поперек талии, и еще пару секунд по инерции перебирала в воздухе ногами.

Я подняла глаза и наткнулась на насмешливый взгляд Итана. Он отпустил меня на землю, и я тут же юркнула за его спасительную спину, уцепившись ручонками в штанину.

- Мэттью, ты что-то хотел? – спросил Итан у притормозившего перед ним Мэтта.

- Убить ее, - хмуро отозвался он.

- Уверен?

- На все сто.

Итан за шкирку вытянул меня из-за спины и поставил перед собой, положив тяжелую горячую ладонь на плечо.

Я испуганно зажмурилась и отпрянула, наступив ему на ногу.

- А ты вправе? – снова заговорил Итан.

- Что?

- Ты уверен, что имеешь право лишить человека жизни? А не будешь потом жалеть?

Мэттью притих и даже перестал сердито сопеть.

- Знаешь, я, скажем, убивая лягушек и кроликов, чтобы сделать им вскрытие и кое-что выяснить. Я не испытываю угрызений совести и не жалею об этом. Но просто так, для развлечения – никогда. Ты уверен, что сейчас именно первый случай?

Мэтт все еще молчал.

- Тогда, парень, советую тебе десять раз задуматься, прежде чем кидаться такими словами. Убить можно, но на это должны быть причины. И еще, мы никогда не убиваем своих…

Я не знаю, почему мне так запомнились эти слова. «Мы никогда не убиваем своих». Но с тех пор Мэттью стал еще более задумчивым. И частенько стал бегать в медпункт, чтобы просто поговорить с Итаном. Тот вполне терпеливо сносил расспросы и даже не раздражался, что Мэтт постоянно путался у него под ногами.

*****

Все, кроме меня, удивились, когда Мэттью набился у помощники Итану. А я нет. Потому что они поразительно похожи. Они даже молчат одинаково. У них обоих в уголках глаз собираются морщинки, когда они улыбаются, а на щеках проступают ямочки. Они одинаково хмурятся и раздражаются по одним и тем же поводам.

Для них обоих есть четкое разделение: свои и чужие. Мэтт очень хорошо запомнил тогдашние слова Итана. За своих они пристрелят недрогнувшей рукой и даже не будут мучиться совестью, хотя они врачи и человеческая жизнь для них превыше всего.

Чисто внешне они совершенно разные. В Итане есть что-то дьявольское, и, к примеру, малохольная Джейн до икоты боится его. У него черные глаза, настолько черные, что порой мне кажется, что в них не отражается свет. Итан может поглотить этот свет целиком и плотоядно облизнуться. И иногда я думаю, что он врач не от бога, а от дьявола.

Мэттью же, напротив, весь какой-то… светлый, что ли. Про таких говорят: тонкая кость. У него истинно красивые тонкие пальцы хирурга. Я без усилий могу представить Мэттью в роскошном бальном зале во фраке. В нем есть что-то такое, что ту же Джейн заставляет едва не пищать от восторга, когда он проходит мимо.

*****

Мои чувства к Итану иррациональны и совершенно не поддаются классификации. Просто я бы отдала за него жизни. И убила бы за него.

Итан – человек-загадка, человек-лабиринт, другой человек. Итан настолько многогранен, что на его разгадку я бы потратила всю жизнь. Ведь он «обширен, он просторен, и в нем есть множество миров». Итан – это диагноз. Итан – это целое явление. Итан – это нечто неподвластное обычной логике. Я не ищу глубину там, где ее нет. Потому что она есть, уж поверьте.

*****

А потом его не стало. Джейсон я Альдо недоуменно взирали на рыдающую меня – я никогда не была истеричкой. Только Мэтт понимал меня. Потому что он знал. Потому что Итан был для него и другом, и отцом, и наставником. Мэттью мог бы прямо сейчас пойти и застрелить убийцу Итана. Даже если бы его и самого убили. Но его останавливали недвусмысленный запрет Бена и я, вцепившаяся ему в футболку. Хотя я не тешу себя надеждой, что я одна могла бы его остановить: он бы спокойно спихнул меня и ушел, чтобы уже не вернуться обратно. Как Итан.

Страшно было смотреть, как после известия о смерти Итана, Мэттью сжал кулаки так, что побелели пальцы. Но не сказал ни слова. А потом молотил стенку с застывшим лицом, пока не содрал костяшки до мяса. Но не сказал ни слова. Даже когда я с испуга ливанула ему на руки спирт прямо из пузырька, опасаясь, что попадет зараза, и забинтовала, он не произнес не звука. Он не сказал ни слова.

Мэттью с трудом оторвал меня от себя и разлил водку по стаканам. Его руки мелко подрагивали, отчего бутылка постукивала о края стаканов.

Он все так же молча обвел нас тяжелым, буквально пригибающим к земле взглядом и тихо произнес:

- За Итана.

Мы выпили не чокаясь.

TBC

Лост. "Дети Дхармы", Другие. Глава 2 из 3: Альдо и Гудвин

Sun, 25 Feb 2007 18:39:32 GMT

Глава 2.

Следующим был Гудвин.

И мы опять сидели на полянке и пили стащенную из запасов Пикета водку. И Джейсон опять потом получил жуткий нагоняй от него. Кажется, это становится нехорошей традицией. Тут по сценарию полагается услышать мой нервный горький смех.

На этот раз особенно активно пришлось отпаивать Альдо. Тот сидел настолько бледный, что мне показалось, что кровь вообще перестала приливать к его лицу. Это было жутко, по-настоящему жутко.

Мы снова пили не чокаясь, и я заторможено размышляла, когда же все это закончится.

В мозг прокрадывались нехорошие мысли, что уж лучше бы на этом самом самолете погибли все пассажиры. Мне ни капельки не стыдно, честное слово. Потому что, какими бы эти люди ни были, они никогда не заменят ни Итана, ни Гудвина. Гениального врача и гениального физика. Это к вопросу о своих и чужих. И вы знаете, кого я предпочту.

*****

Альдо стал учеником Гудвина благодаря забавному случаю.

Помню, что тот день был необыкновенно жарким. У нас выдался часок перерыва между занятиями, и мы улеглись загорать прямо на газон, что находился перед лабораториями.

Меня разморило на жаре, и я задремала. Проснулась я оттого, что кто-то лил ледяную воду прямо на мое голое пузо. Я завизжала, и мой визг слился с гневными воплями мокрых Джейсона и Мэттью. Альдо стоял над нами с довольной рожей и бутылкой воды в руках. Мы переглянулись и не сговариваясь кинулись на него. Джейсон мощным броском сбил Альдо с ног, Мэтт навалился на него, завязалась куча мала. Я, не долго думая, почти что рыбкой сиганула в гущу – не могла же я остаться в стороне.

Вдруг раздался ужасающий грохот в лаборатории, и оттуда выскочил какой-то… обугленный, что ли, Гудвин. То, что это именно Гудвин, я догадалась не по лицу – оно, как и халат, было в саже – а исключительно по крепким матюгам. Из его потока сознания я вычленила, что ему срочно нужна помощь.

Выбраться из каши рук и ног оказалось трудно. Мне попутно отдавили кисть, поставили хороший синяк на правой лопатке и ссадину на лбу. Я со злости куснула руку, случайно схватившуюся за мою грудь. Судя по воплю, это был Джейсон, и не факт, что случайно.

Мы ринулись в лабораторию, устроив затор в дверях и едва не снеся Гудвина.

В гудвиновской лаборатории всегда царил такой бардак, что создавалось впечатление, что в этой комнате иногда бывают слоны. Но сейчас были побить все рекорды. Даже мои, признанной всеми хрюшки.

Гудвин тем временем раздавал указания:

- За вот этим прибором нужно следить. Если температура поднимется еще хотя бы на пять градусов, то кричи. Содержимое этих четырех пробирок надо срочно вылить где-нибудь подальше от людей и домов.

Мэттью занялся прибором, а Джейсон понесся с колбами за дверь.

- А вы, - Гудвин подозвал нас с Альдо, - помогите мне. Нужно охладить это устройство. Как-нибудь деликатно и аккуратно надо понизить температуру, не затрагивая…

Последнюю фразу он говорил уже на автопилоте, фактически в молоко. Потому что Альдо, едва только услышав «охладить», не долго думая… вылил на устройство остатки воды из бутылки. А в аккуратности и деликатности ему было не отказать: ни одной капли не пролилось мимо. Раздалось шипение и нарастающий клокот. Гудвин прыжком сбил меня с ног, повалил на пол, придавив своим телом. Альдо схватить за щиколотку и дернуть вниз он уже не успел. Прогремел взрыв. Качественный такой взрыв, по всем правилам: с грохотом, языками пламени и вылетающими стеклами.

Альдо стоял такой же обугленный, как и Гудвин, только волос вообще не было. Даже брови сгорели. Наверное, это было адски больно, но он стоял офигевший и притихший, ни на что не реагируя.

Гудвин медленно встал на ноги и схватил за ворот оторопевшего Альдо. Если бы не серьезность ситуации, я бы от души расхохоталась: посреди разгромленной лаборатории стояли два негритоса и пожирали друг друга взглядами. Но во взгляде Гудвина – обычно ценившего хорошую шутку – читалось нечто такое, что могло заткнуть любого юмориста.

Гудвин необыкновенно трепетно относился к своему оборудованию. Дело было даже не в том, что оно стоило бешеных деньги. Большинство приборов он собирал вручную, и они были в прямом смысле уникальными.

Он глубоко вздохнул и, явно проглатывая длиннющие потоки нецензурщины, процедил сквозь зубы:

- Даю тебе трое суток на починку устройства. Мне откровенно все равно, КАК ты это сделаешь. Но учти, парень, если ты его не починишь, я позабочусь о том, чтобы тебя ни к чему, кроме чистки сортиров, до конца жизни не допускали.

Альдо сглотнул. Под конец речи его глаза были уже размером с царские пятаки.

Гудвин, как ни в чем не бывало, отпустил его. Он галантно подал мне, сидящей на полу, руку:

- Мадемуазель.

Он сверкнул белозубой улыбкой на фоне черной копоти. Я аж окосела от такой смены настроений, но руку приняла. Гудвин по-шутовски чмокнул мне ручку и ушел, не оглядываясь.

*****

Те трое суток были, наверное, самыми тяжелыми для Альдо. Но они же и изменили его жизнь.

Он как проклятый работал день и ночь. Он не спал и, если бы я не таскала еду в кастрюльках и бдительно не следила за ее поглощением, то и не ел бы. Джейсон с Мэттью вставили новые стекла, починили столы и шкафчики. Я отскоблила сажу и копоть, отмыла все до прежней чистоты. Но помочь в починке прибора мы не могли.

Альдо буквально совершил набег и взял приступом библиотеку. Он едва не довел до слез бедную Амелию, требуя выдать ему на руки книги, предназначенные исключительно для читального зала.

Но зато когда Гудвин пришел его проведать по истечении срока, то просто ошалел. Он осмотрел прибор, разобрал и собрал его, протестировал – все работало, как швейцарские часы.

Гудвин пристально взглянул на Альдо и внезапно крепко пожал ему руку.

С тех пор Альдо стал его учеником.

А мы все раз и навсегда усвоили первый преподанный Гудвином урок: отвечать за последствия своих ошибок.

*****

Мы сжимали граненые стаканы в ладонях и не могли заставить себя выпить. Ведь это означало бы конец. А Гудвин всегда говорил, что будет жить вечно.

*****

Гудвин был удивительным человеком. Невероятный математик и физик, он обладал уникальным восприятием мира.

Он верил в Бога, потому что математики смогли доказать его существование.

Он верил в бесконечность. В бесконечность всего: Вселенной, любви, мысли, человека. Он верил, что бесконечен. И, глядя на него, в это хотелось верить и всем остальным.

Гудвин как никто другой знал математику и физику и применял их законы в жизни.

Он рассказывал нам о том, что в некоторых системах координат квадрат и круг – это одно и то же. Невероятно, но факт. Гудвин учил нас искать в жизни не круги, а системы, где квадраты кажутся кругами. Он учил нас сглаживать острые углы жизни везде, где это возможно.

Гудвин говорил, что в некоторых местах Земли гравитация гораздо меньше обычной. И падать там почти не больно. И мы старались в жизни падать только там, где не могли расшибиться насмерть.

Гудвин учил нас следовать третьему закону Ньютона. Сила действия равна силе противодействия. Он учил нас не спускать врагам, не оставлять безнаказанной подлость. Библейская заповедь «подставь другую щеку» - это не для нас. Это может показаться жестокостью и чрезмерным цинизмом, но это не так. Это всего лишь закон жизни.

А еще Гудвин говорил, что не стоит кидаться поднимать огромное бревно вручную. Лучше сделать рычаг и поднять его будет гораздо легче и быстрее. Под его руководством мы во всех ситуациях прежде всего искали рычаги.

Я знала, что если бы Гудвину дали рычаг, то он перевернул бы землю. Он действительно смог бы. Это же Гудвин.

*****

Альдо заразился от Гудвина бешеной жаждой жизни и знаний. Именно в таком порядке. Он торопился жить. Альдо сократил свой сон до четырех часов в сутки, но все равно не успевал сделать все запланированное.

Альдо просто не умел ходить медленно. Он всегда и везде бегал и не мог усидеть на месте. Я вообще и сама гиперактивная: если мне приходилось сидеть за занятиями по нескольку часов, то я отсиживала себе все, что человек вообще в состоянии отсидеть, и постоянно вертелась. Но даже я не могла сравниться с Альдо: у меня создавалось впечатление, что ему в задницу вставили вечный двигатель. Только не надо мне говорить, что его не существует. Вы просто не видели Альдо.

А еще он как проклятый занимался науками. Сложно стало застать его без книжки. Даже в сортире, наверное, читал. И при этом глаза его горели, словно строчка за строчкой ему открывались величайшие тайны Вселенной. Альдо умел вычленить толику здравого смысла даже в дешевом ширпотребном чтиве.

Я смотрела на них с Гудвином, и мне казалось, что так будет всегда.

*****

Гудвин всегда жил в полную силу.

Когда он желал мне доброго утра, и оно, послушное его воле, становилось добрым. Исчезали и сонливость, и злобное – традиционное для моего утра – настроение.

Когда он улыбался, женщины были готовы ползком добираться за ним на край света. Ох, эта дьявольская улыбка. Учитывая мою любовь к мужикам намного старше меня, я бы непременно влюбилась в Гудвина и влилась в его многочисленную армию поклонниц. Если бы уже не была влюблена в Итана. Эта улыбка заставляла краснеть, потеть, смущаться, переступать с ноги на ногу. Гудвин не раздевал глазами, он – мне кажется – просто мог видеть сквозь одежду.

У Гудвина была такого рода привлекательность, которая заставляла хотеть быть рядом с ним абсолютно всех.

Гудвин был гениальным Человеком. Он умел жить по правилам, но без правил.

*****

С его смертью из жизни всех ушло что-то большое, светлое и важное.

Можно долго и пафосно распинаться на тему «в наших сердцах он будет жить вечно», но зачем это?.. Он ушел навсегда и этим опроверг аксиому всей своей жизни. Что он бесконечен.

Альдо уже минут десять не шевелился. Это было жутко непривычно для этой ходячей батареечки. Да и вообще – жутко. Это было по-настоящему страшно.

Альдо медленно, необыкновенно вяло поднял тяжелую голову и обвел нас взглядом. У меня защемило сердце, и я сжала его руку, чтобы самой не разрыдаться.

- За бесконечность. Эту долбанную перевернутую восьмерку, - сухим и надтреснутым голосом проговорил наконец Альдо.

Мы знали, что пьем за Гудвина, ведь его синоним – бесконечность. Но просто не могли произнести вслух его имя.

Мы выпили не чокаясь и раз и навсегда разорвали перемычку посередине в этой долбанной перевернутой восьмерке.

TBC

Лост. "Дети Дхармы", Другие. Глава 3 из 3: Джейсон и Пикетт

Sun, 25 Feb 2007 18:33:42 GMT

От автора: за кота Комикса спасибо Финке))

Глава третья и последняя.

В третий раз мы сидим и основательно надираемся. Джейсон сидит белее мела и не реагирует на все внешние раздражители, кроме граненого стакана водки в ладонях.

Водка снова стащена из запасов Пикетта. Только вот дать Джейсону взбучку больше некому. Потому что у Дэнни две огромных дырки в груди и он больше никому и никогда не даст взбучку.

Мне хочется то ли скулить, как щенок, то ли выть волком. Я закрываю глаза и чувствую, как в уголках набухают слезы.

Я не хочу настоящее. Я хочу прошлое. Я хочу вернуться туда, где живы все трое: Итан, Гудвин, Дэнни. Гении всех стран, объединяйтесь, мать вашу, и сделайте мне машину времени. Я не хочу настоящее. Отмотайте время назад.

*****

Я прекрасно помню, как начала дружить с Джейсоном. Это сейчас слово «дружить» кажется смешным и нелепым. Но в детстве есть, представьте, такое слово, и только потом оно заменяется более обтекаемым взрослым «взаимоотношения».

А тогда, в детстве, весь мир разделялся на «друзей», «не друзей» и «взрослых». Мэттью с Альдо уже были моими друзьями, а Джейсон до того момента – почему-то нет.

Я шла к складскому помещению, чтобы прихватить макароны для Беа. Походя к нему, я услышала громкие крики и кошачье мяуканье. Я испугалась, что какие-нибудь коробки свалились и придавили человека и кота, и пулей кинулась внутрь. Но зайдя в полутемное прохладное помещение, я остановилась, как вкопанная. Посреди склада стоял Джейсон собственной персоной с котом Комиксом в руках и… тряс его в бешеном темпе. У мухи крылья, наверное, и то медленней хлопают. При этом Джейсон истошным и грозным голосом вопил:

- Блевать будешь? Я тебя как человека спрашиваю: блевать будешь?!

Кот закатил глаза, пытаясь то ли упасть в обморок, то ли отойти в мир иной, и вяло обвис в руках Джейсона, трясшего его, как липку.

Я взвыла:

- Отпусти кота, живодер!

Джейсон скорее от неожиданности, чем по своему желанию, разжал руки. Разнесчастный Комикс тяжеленной тушкой плюхнулся на пол и от греха подальше притворился мертвым.

- Ты <…> что <…> творишь <…>, <…> ты этакий?! – щедро сдабривая ор крепкими словечками, возопила я.

Джейсон заслушался, было, с мечтательной рожей моими витиеватыми ругательствами, но, увидев, как я свирепо наступаю на него, в защитном жесте вскинул перед собой руки:

- Комикс сожрал почти весь шоколад!

- И?!

- Ну, мне стало интересно, при какой частоте колебаний этот жирдяй выблюет его обратно.

Экспериментатор фуев. У меня закончились бранные словечки, поэтому я молча кинулась на него с кулаками.

Джейсон, естественно, помчался от меня прочь. Он петлял, как заяц, между рядами коробок, попутно скидывая их мне под ноги. К бегу с препятствиями я привыкла и без труда их преодолевала.

Мы бы так долго бегали, если бы… если бы Джейсон не скинул мне под ноги целую пирамиду консервных банок. На одну из них я неловко наступила, покатилась и с огромным ускорением влетела лбом в край железного стола.

Искры из глаз – это фигня по сравнению в тем, что я почувствовала. Судя по тому, что кровь натекла на глаза, я неплохо так рассекла лоб. Плюс либо подвернула, либо вывихнула лодыжку.

Я сидела на полу среди консервных банок и истерически ржала. Это мой бзик – я никогда не плачу от физической боли – меня пробирает на «ха-ха». Джейсон не знал, что делать: то ли пытаться меня успокоить, то ли поднять. В конце концов, он, как морковку из грядки, рывком поднял меня на ноги и потащил в медпункт.

Медсестра не стала зашивать мне лоб, она только ливанула на него йодом (хорошо, что не зеленкой!) и заклеила пластырем.

Когда я, прихрамывая, вышла из медпункта, Джейсон, сидевший прямо на земле, привалившись спиной к пальме, вскочил на ноги и подошел ко мне. Он скептически осмотрел огромную шишенцию, поднявшуюся под пластырем, и будничным тоном заметил:

- Теперь тебя, такую страшную, никто замуж не возьмет. Так уж и быть, можешь выйти за меня.

Если вы не поняли, это было извинение. В этом весь Джейсон.

- Не-а, я выйду за Мэттью. Он меня и такой любит.

Это было еще до моей влюбленности в Итана. Это было даже до того, как у меня начала расти грудь, но говорила я серьезно. Детство, что с него возьмешь: еще и не такими словами кидается.

Мы с Джейсоном хором расхохотались.

На лбу до сих пор шрамик. До Гарри Поттера, конечно, далеко, да и он с возрастом почти рассосался. А с Джейсоном мы тогда стали настоящими друзьями.

*****

Дэнни Пикета нельзя описать словами. Потому что все слова будут блеклыми. Точно вам говорю. Дэнни писали чистыми красками, без полутонов, не пользуясь палитрой. Все, что он есть, - это чистое, без разводов и примесей.

Дэнни все делает от души. Кто-то может сказать, что у него нет души, Джулиет говорит, что у него нет даже мозгов. Но вы не слушайте этих придурков, сотрясающих воздух. Лучше потратьте это время на наблюдение за Дэнни.

Если он закрывает дверь, то стекла дребезжат, штукатурка осыпается, а сама дверь грозит сорваться с петель.

Если Дэнни входит в комнату, это заметно всем. Не потому что он ступает тяжело, как слон, вовсе нет. Дэнни как-то разом заполняет собой пространство. Он дышит с вами одним воздухом – это нельзя не почувствовать.

Если Пикетту хочется подраться, он идет к Гудвину, называет его «бл*дуном», и они восторженно машутся до потери сознания. Получая – уж поверьте – от этого удовольствие.

Если Дэнни злится и бесится, то об этом знают все. Он не скрывает ненависть за лживыми улыбочками и слащавыми уверениями в желании помочь, как это делает Джулиет. Ненавистью Пикетта можно любоваться. В ней есть нечто такое первобытное, дикое и всесокрушающее, что я могу перечислить не четыре основные стихии, а пять: огонь, вода, земля, воздух и ненависть Дэнни. Можете считать меня идиоткой, но я любуюсь этой ненавистью, как любуюсь бушующим океаном или смерчем.

Но не дай вам Бог стать объектом его ненависти. В этом случае можете рыть себе могилу и ложиться в нее. Исход все равно будет такой же.

Никто не умеет любить так, как Дэнни. Мне кажется, что его мира не было без Колин и не будет после, если с ней, не дай Бог, что случится. Колин для него все, она для него весь мир. Дэнни любит так сильно, так беззаветно, что если бы эту любовь можно было обратить в электричество, то можно было бы вскипятить весь Мировой океан. Дэнни любит бешено, отдавая этому чувству без остатка. Без Колин его не существует, как и ее – не существует без Дэнни.

Джулиет кривится, когда выясняют отношения так, что слышат все. Но она всего лишь завидует. Ей, треске сушеной, таких эмоций в жизни не видать. Они спалили бы ее в минуту. Такая любовь, как у Пикеттов, - одна на миллион.

Очень чуднО наблюдать, как Колин успокаивает взбешенного Дэнни. Представьте себе гигантское цунами, мчащееся к берегу – это он. А теперь представьте себе крохотную рыболовную лодку у пирса – это Колин. Однако стоит ей мягко положить ладонь ему на плечо, и он как будто бы проглатывает бешенство и злость и успокаивается. Чтобы вновь вспыхнуть спустя некоторое время.

Дэнни ничего не делает наполовину. Все широкими сильными движениями, как художник толстой кистью.

Я до колик боялась Дэнни, когда была ребенком. Я пряталась за спину Мэттью, когда Пикетт проходил мимо. Мне понадобилось вырасти, чтобы начать любоваться Дэнни.

Таких людей больше нет.

*****

Джейсон даже в детстве не боялся Пикетта. Он, мне кажется, вообще ничего не боялся. Его латинская кровь бурлила с пеленок.

Ему в голову постоянно приходили бредовые идеи. Какое-то время назад он вбил себе в голову, что не пристало ему – гордому и благородному латиносу – называть нас по именам. Тогда он стал называть меня «мучачей», Мэттью – «амиго», а Альдо… его он так и называл. Ибо если бы тоже называл его «амиго», то путал бы с Мэттом.

Это продолжалось несколько месяцев, пока не кончилось терпение у Мэттью, и он не надрал Джейсону задницу. Это был воистину исторический момент. Потому что вывести сверхтерпеливого и мегаспокойного Мэттью из себя до такой степени было под силу только Джейсону.

Я вообще всегда удивлялась, как они могут быть лучшими друзьями. Они с Мэттью – полные противоположности. Они настолько разные, что теория «плюс тянется к минусу» кажется верхом бреда. Но срабатывает. Альдо всегда был где-то между ними. Он не такой бешеный и буйный, как Джейсон, и не такой флегматичный и непробиваемый, как Мэттью.

А я… вот до сих пор не понимаю, как я могла попасть в их тесную мужскую «компанию». Они относились ко мне скорее как к другу-женского-пола, чем как к просто-девушке. Иногда я была для них кем-то вроде маленькой сестренки, а иногда – заботливой мамашей. Когда мы были маленькими, то не раз «играли в любовь»: они ходили со мной за ручку, таскали цветы с клумбы Джулиет. Но ни во что более серьезное это со временем так и не вылилось.

Хотя дура Алекс мне дико завидовала, нянчась со своим Карлом. Как-то раз даже шлюхой меня назвала, за что тут же схлопотала по губам. Но мозгов у нее как не было в детстве, так и не прибавилось в юности.

Однако парни заботились обо мне, каждый по своему, конечно. Это как будто иметь сразу трех братьев.

Мэттью помогал таскать тяжести, мог подать руку – ну истинный джентльмен, короче. А если бы мне за минуту надо было бы срочно выбрать спутника жизни – я бы не задумываясь выбрала его. Потому что Мэтт – это непробиваемая стена, это основа всего. Потому что в него можно без памяти влюбиться за считанные секунды, а потом годами выковыривать из сердца. Потому что Мэтт похож на Итана.

Альдо, зная о моей хронической невезучести с техникой, постоянно чинил мне то телевизор, то радио, то холодильник. Ибо зачастую, стоило мне до чего-нибудь дотронуться, так это тут же начинало искриться и замыкать. Альдо ворчал, но ему было приятно, когда обращалась за помощью – я это видела.

А Джейсон… хоть он и хам, матершинник, стервец, но обо мне тоже неловко, но заботился. Гвозди забивал, поломки чинил – да мало ли. Правда, от него было больше проблем, чем пользы. Сколько себя помню, мы с ним всегда цапаемся.

Помню, как на одну из новогодних вечеринок пару лет назад я сдуру напялила сарафан. Очень неудобно и нелепо себя чувствовала, хочу вам сказать. Я привыкла к отрезанным шортам, свободным футболкам и потрепанным джинсам, а босоножки и сарафан – определенно не мое. Но Итан как-то раз вскользь и в шутку обронил, что хоть бы раз я юбку одела, а то совсем пацанка…

Мало того, что я буквально заставила себя надеть этот сарафан и жутко стеснялась выреза на груди, так еще и когда я вошла, то Джейсон та-а-а-ак громко присвистнул, что на меня обернулись абсолютно все. Мэттью с Альдо не скрываясь вылупились на меня с открытыми ртами – еще бы, никогда не видели меня в чем-нибудь более-менее женственном. А этот засранец – Джейсон – не растерялся. Он подошел ко мне, оттянул пальцем вырез и заглянул в него. Джейсон восхищенно округлил глаза и нагленько ухмыльнулся:

- Ух ты, а я и не знал, что у тебя есть сиськи.

Какая-нибудь светская дама либо упала бы в обморок, либо разрыдалась, либо влепила ему пощечину. А я со всего размаха врезала ему кулаком в глаз, процедила «спасибо за комплемент» и ушла.

Этот сарафан я потом покоцала на половые тряпки, несмотря на отчаянные просьба парней одеть его еще разок. Джейсон же гордо демонстрировал всем фингал и говорил, что это «расплата за любовь». Идиот.

*****

А хотите знать, как он стал учеником Дэнни? У-у-у, я потом еще долго подкалывала Джейсона этим моментом.

Он тогда начитался книг про индейцев и заявил, что хочет пройти испытание и стать в срочном порядке мужчиной. Ну, приспичило мальчику, что же поделаешь.

Он вычитал, что индейские юноши должны были сутки простоять без движения на столбе, врытом в центре поселения. Что-то вроде испытания на выдержку. Не долго думая, за неимением столба, он забрался на пальму и замер.

Первые пару часов мы откровенно потешались над ним – чем бы дитя не тешилось, лишь бы своих не делало. А потом ливанул дождь. В наших широтах ливня без молний не бывает – и вот тут мы уже перепугались. Джейсон был превосходной мишенью.

Мы орали ему, чтобы он спускался. Он не желал слушать и орал, перекрикивая шум дождя, что просто обязан стать мужчиной. Мэтт со злостью орал, что мужчинами становятся по-другому, что предоставит меня в полное джейсоновское распоряжение и даже снабдит соответствующей литературой – пусть только спускается. Я пнула Мэтта в голень, но Джейсон никак не среагировал на это заманчивое – по крайней мере, по моему мнению, - предложение.

Когда мы уже совсем отчаялись, замерли и сорвали горло, помощь подоспела с неожиданной стороны. К нам, застегивая на ходу джинсы и накидывая рубашку, шел Дэнни.

- Чего развопились, молодняк? Вы мне, между прочим, мешаете супружеские обязанности выполнять. Если не заткнетесь, я с вас шкуру спущу.

Мы, перебивая друг друга, объяснили ему, в чем дело.

Пикетт поморщился:

- Нашли, из-за чего глотки драть.

Он схватил за шкирбан ошивавшуюся неподалеку Алекс и отобрал рогатку, которую она непонятно зачем вечно таскала с собой.

Дэнни подобрал камень и как-то даже не особо целясь выстрелил. Джейсон издал вопль раненого орангутанга и, снося ветки, гребнулся вниз.

Признаться, я сначала подумала, что он сломал шею. Но когда он, кряхтя и постанывая, поднялся на ноги, я издала вопль не хуже его и радостно кинулась к нему.

Он поморщился и властным жестом отстранил меня:

- Уйди, женщина, - и повернулся к Дэнни.

Каюсь, я думала, что он сейчас наплюет на все и кинется на Пикетта. Но я, оказывается, не так хорошо знала Джейсона. Он прямо засиял и звонким голосом спросил:

- А меня научишь так стрелять?

Дэнни тоже немного ошалел, но кивнул и проворчал:

- Завтра.

Это приключение стоило Джейсону сломанной руки, кучей синяков и царапин, но… он был счастлив.

В этом весь Джейсон.

*****

Мы держим в руках стаканы с водкой и готовимся уже привычным – боже, какое ужасное слово! – жестом выпить не чокаясь.

Я не буду проклинать тех людей, которые их убили. Хотя хочется. Мне интересно, как это трое убийц будут жить дальше. Мне интересно, как дальше будем жить мы.

Но однажды, я хочу собрать этих людей вместе с парнями и поглядеть, как они будут смотреть им в глаза. И расскажу, какими эти глаза были раньше. Мэттью словно весь горел изнутри, когда с азартом обсуждал с Итаном очередные докторские заморочки. Альдо мог часами наблюдать за работающим Гудвином и так восторженно ассистировать ему, как будто открывал портал в иной мир. Глаза Джейсона всегда вспыхивали гордостью за своего наставника, когда Дэнни просто был рядом, и он просто до чертиков гордился им.

Сейчас на меня смотрят три пары потухших безжизненных глаз.

Нас убивают. Нас убивают чужаки, разбившиеся на нашем острове и чудом оставшиеся в живых. Нас, хозяев, убивают гости нашего острова.

Мы не младенцы, но нашими устами будет глаголеть истина. Мы не монстры, но мы это так просто не оставим. Мы не мстители и не каратели. Мы недо-ученые. Мы люди. Мы дети Дхармы. И за своих готовы как умереть, так и убить.

И когда-нибудь мы великодушно выпьем не чокаясь над могилами наших врагов.

Начало.

Лост. "Записки судьбы", перевод. Многопейринговый

Sun, 25 Feb 2007 18:11:39 GMT

Фандом: Остаться в живых/Lost
Название: Записки судьбы
Название оригинала: Manifest Destiny
Автор: FalseEyeLashes
Переводчик: Полсекунды, half-a-minute@yandex.ru
Разрешение на перевод: получено
Рейтинг: R
Пейринг: ничего конкретного, кто что углядит
Дисклаймер: моя хата с краю, ни на что не претендую. В т.ч. и на “Pulp Fiction” by David Bowie и “The Times They Are A-Changin” by Bob Dylan. Ах да, реальный Джон Локк ко всему этому отношения не имеет.
Саммари: Люди живут и умирают. Люди радуются и плачут. Люди ненавидят и любят. Самолет всегда может разбиться, огонь застать врасплох, а сердце разбиться. В этом действительно нет ничего особенного. Они всего лишь скучают по тому дерьму, что мы называем реальной жизнью.
Предупреждение: много вольностей и переводческих дополнений в переводе, начиная с перевода заглавия. + фик написан во время второго сезона, поэтому есть парочка мелких АУшных моментов.

Посвящается моим любимым девочкам с ХогНета.

~*~*~

Pushing thru the market square, so many mothers sighing
News had just come over, we had five years left to cry in
News guy wept and told us, earth was really dying
Cried so much his face was wet, then I knew he was not lying…

~*~*~

- Если сейчас мы получим правильный ответ, то узнаем имя победителя. Я не слышу ваших аплодисментов! Победитель получит бесплатную путевку в Сид…

Звук щелчка и раздираемой в клочья бумаги. На экране вспыхивает заставка Восьмого канала. Экстренный выпуск новостей.

- С вами Восьмой канал и экстренный репортаж из Сиднея. Отдел управления полетами сообщает, что рейс номер 815 Сидней – Лос-Анжелес пропал из зоны видимости радаров два часа назад, с тех пор нет никаких вестей. Детектирование местности с целью установить местнахождение самолета не дало никаких результатов. “Oceanic Airlines” обещают провести исчерпывающее расследование. Поиски и спасательные операции уже закончены. Полагается, что самолет потерпел крушение и все пассажиры погибли. Подробности в одиннадцать.

Черный экран.

- Приносим свои извинения за сбой. А сейчас вернемся к нашей программе.

- Это было ваше любимое шоу! Спасибо, что смотрели нас. А завтра вас ждет…

Щелк.

- … но Рауль! Ты не можешь оставить меня! Останься, останься…

Щелк.

- … жестокость на Среднем Востоке превысила допустимые пределы. Вчера самодельное взрывчатое устройство сработало около…

Щелк.

- … обвиняется с тайном сговоре и приговаривается к…

Щелк.

- … и долгожданное появление крепкого здорового малыша…

Щелк.

- … правда в том, что ты слаб. А я тиран среди дикарей. Но я пытаюсь, Ринго. Я действительно пытаюсь стать им пастырем…

Щелк.

Пальмы, голубое небо и золотисто-рыжий песок.

- Джиллиан, дружище, пойдем со мной…

Заставка, искусственный смех публики и аплодисменты.

И телевизор с грохотом разбивается вдребезги.

~*~*~

And all the fat-skinny people, and all the tall-short people
And all the nobody people, and all the somebody people
I never thought I'd need so many people

~*~*~

Говорят, что больше вероятность погибнуть в автокатастрофе, чем в крушении самолета. Говорят, что полет на самолете – один из самых безопасных способов перемещения.

Они многое говорят. Но никто не может сказать, кто это – “они”.

Они не были на борту лайнера номер 815, когда он падал с небес.

- Один…

- Вот, бл*ть. Я же должен подарить маме подарок.

- Этого нет. Это случилось не со мной, не со мной, не со мной…

- Дыши, просто дыши. Вдох… и выход… да, молодец. Просто дыши. Этого нет. Это все неправда. Просто дыши, и все пройдет. Все будет так, как должно быть.

- Отче наш, да святится имя твое, да воцарится царство твое…

- … два …

- Е* твою мать. Я оставил их. Я, бл*ть, оставил их в этом трижды е*аном сортире. Господи Иисусе, матерь Божья. Что же я наделал?

- Его здесь нет. О Господи, его здесь нет.

- Пресвятая Богородица, не оставь нас…

- Открой, просто открой. Возьми маску и дыши.

- … три …

- Я не должен был этого делать.

- Избавь нас, Господь, от всякого зла…

- Разве эта чертова судьба не полное дерьмо?

- Меня даже не должно быть здесь…

- Прости меня…

- … четыре …

- Е* твою мать…

- Прости меня…

- И даруй нам умиротворение…

- Я люблю тебя…

- … пять.

- Дыши. Просто дыши.

~*~*~

And it was cold and it rained so I felt like an actor
And I thought of Ma and I wanted to get back there
Your face, your race, the way that you talk
I kiss you, you're beautiful, I want you to walk
We've got five years, stuck on my eyes
Five years, what a surprise
We've got five years; my brain hurts a lot
Five years, that's all we've got

~*~*~

Шоу «Суша» и Боб Денвер убедили Херли, что быть затерянным где-то в океане, предаваться распутству с хорошенькими женщинами, любоваться закатами, - это легко. Это то, с чем даже парень вроде него может справиться. Но «профессор» из сериала в реальности превратился в бывшего члена Иракской Республиканской Гвардии; «Хоувелы» – в корейцев, да еще и моложе лет на сорок; «Мери-Энн» убила человека, или двух, или двадцать пять, и была поймана парнем из короткометражки Джона Вэйна или одной из серий “Копов”.
Он должен обвинять себя.
Он может заглянуть в прошлое, и в нем все связано с числами. Они прошивают его жизнь красными нитками, как в игре ”соедини точки”. Ему было четыре, когда умер его отец. Восемь, когда он сломал руку. Сорок два – количество дней, что он провел в психушке. Он мог бы продолжать и дальше. Но он доходит только до пятнадцати и заставляет себя заткнуться.
Все это раз за разом заставляет его задуматься, что это – совпадение или проклятье?
“Вы сами управляете своей удачей, Хьюго. Не обвиняйте эти чертовы числа. Вы пытаетесь искать причины, которых не существует”.

На этом острове не существует телефонов из кокосов. Он хочет знать, где они все свернули не туда.
Майкл звонил сыну каждое воскресенье во время первых трех лет жизни Уолта. Он звонил, и ненадолго, совсем на чуть-чуть, Сьюзан уступала ему. Она давала послушать гиканье сына или речь, односложную, с металлическим оттенком, искаженную сотнями миль.
Ему нравилось представлять, что они на заднем дворе, разговаривают через консервные банки с пробитыми дырочками.
Однажды ей это надоело. Она сменила телефонный номер. И одним воскресным утром он позвонил и услышал только холодный, бодрый, железный голос оператора. “Набранный номер больше не обслуживается нашей сетью. Нажмите “2”, чтобы…”
Те дни, те дни на острове, еще до плота и Других. Те дни. Майклу нравилось думать, что все те дни – это воскресенья, затерянные где-то между двумя консервными банками.

Для Клэр каждый день на острове похож на воскресный вечер. Эта медлительная, почти что беззаботная лень символизирует избыток времени. Но его можно убить на тревогу и страх. Страх за то, что принесет грядущая неделя.
Каждый день – это воскресный вечер. Клэр пытается вспомнить, когда в последний раз была в церкви. Клэр пытается вспомнить, когда в последний раз преклоняла колени. И молилась.
Она видит, как он таскает их с собой. Клэр видит, как Чарли стискивает в руках эти статуэтки. Она прижимает ребенка к груди и благодарит господа, что она когда-то переспала с Томасом. У нее теперь есть Аарон.

Сан за всю жизнь переспала только с одним мужчиной. Со своим мужем. Только одного любила и ненавидела в то же время. Закапывая корень проблемы все глубже и глубже в землю, она частенько задает себе вопрос, сводит ли это все к нулю. Любовь, смешанная с ненавистью, приводит к той неестественной апатии, что и привела их к тому, что у них сейчас. К браку за вычетом волшебной сказки.
Сан не росла с мечтами о хрустальных туфельках и отравленных яблочках. Она не ждала принца на белом коне, прискачущем к ней со стороны заката.
Это было нечто чистое и простое. То, что могла осквернить только реальность.
Когда она была маленькой девочкой, то верила, что найдет мужчину, которого полюбит и будет счастлива с ним всегда.
Когда она выросла, то поняла, что счастье и любовь должны быть выращены вместе, но урожай собрать непросто. Но может быть – только может быть – это того стOит.

У Бернарда никогда не возникало сомнений, стOит ли заводить отношения на заре жизни. Когда они с Роуз начали встречаться, он каждый субботний вечер водил ее танцевать. В клуб “Магнолия”. Каждый субботний вечер они ходили туда вместе: он – в своем лучшем костюме, а она – в своем знаменитом красном платье.
Она вспоминает, как они кружились на танцплощадке. Бернард путался в ногах и спотыкался через каждые два шага.
Она вспоминает других посетителей. Она вспоминает их глаза. Как они не могли заставить себя перестать пялиться. Как они не могли понять, почему белый мужчина влюбленными глазами смотрит на черную женщину, кружась с ней по полу, натертому воском.
Она вспоминает их глаза. И когда она смотрит в сторону, оставаясь в безопасности на пляже, то видит их снова. И только одно слово гонгом бьется в ушах. Кара, кара, кара.
Но Бернард снова будет кружить ее в танце. Их пластинка еще заиграет.

Чарли поднял иглу, пластинка затихла. Он с мазохистским удовольствием смакует наступившую жуткую тишину. Далекие звуки отражаются от темных стен. Пространство очень маленькое, и оно только усиливает эффект.
Теребя пальцами конверт для грампластинки, он утыкается взглядом в одну точку и задумывается. Задумывается, смог бы он стать новым Джеромино Джексоном. Тогда бы его высмеивали не за ботинки на платформе и слишком ошеломляющие басы, а за покрытые черным лаком ногти и суицидально-героиновую безвкусицу.
Мурлыкая под нос мелодию, он удивляется, как, еще до героина и глюков, они могли пробиться с пресным припевом и лишенным хоть какого-то смысла “you all everybody”. И думает, что как раз таки отсутствие всяческого смысла во всем и привело его прямиком к наркотикам.

Разочарование и любовь, наверное, самые опасные наркотики, составляющие для нее одну общую мешанину. Ана-Люсия никогда не чувствовала ни настоящей симпатии, ни реальных обязательств, ни страсти к другому человеку. Эти чувства умерли в оружейном выстреле, прерванной беременности и последующей бумажной волоките.
Но есть Джек. Джек сильный. Он может прогнуться, но никогда не сломается. Он никогда не сломается и всегда будет рядом. А там, где он, все до боли просто и легко.
Ей нравится чувствовать его руки. Прочность, крепкие объятия. В этом есть что-то утверждающее. В этом есть что-то опьяняющее, головокружительное.
Это не текила. Медленное пламя. Наркотик, который притупляет чувства, тянет веки вниз, замедляет пульс. Она устала от обезболивающих и давно готова к чему-то настоящему.

Мистер Эко ненавидит вкус героина. Он не настоящий. В его воображении и на языке у него вкус грязи. Вкус грязи и разложившегося, давно погребенного трупа. Эко видит весь мир, выстланный этим прахом. Он видит весь мир, окутанный дымом оружейных выстрелов. Когда-то, в детстве, он нажал на спусковой крючок, и этот выстрел разнесся по всему миру.
Эко помечает очередное дерево на сруб и замирает без движения.
У него есть вера. Он верит. У него есть вера, что они сами построят ковчег и уплывут отсюда, минуя потоки ливня и атаки паники. И они будут жить вечно. Если вера их не оставит.

Джек перестал верить в Бога и ходить в церковь, когда ему исполнилось шестнадцать. В такие огромные годы, в напускной взрослости и зрелости, еженедельные посещения церкви стали необязательными. Поэтому он пролеживал в постели до обеда, когда его мать с отцом в воскресной одежде складывали руки в молитве и склоняли головы в покаянии.
Он видел в этом омерзительную иронию. Его отец – примерный прихожанин, великолепный скромный доктор с глазами, сияющими духовностью. Он-то знал, что его отец кто угодно, но не святоша. Теперь-то он знал, что его отец – убийца, однажды обнаживший скальпель и выбравший джин с тоником в качестве орудия убийства.
Ему самому становится интересно, сколько еще он будет жить, раздавленный гнетом отцовских грехов. Наверное, пока они не будут замолены. Но он понятия не имеет, когда это будет.
Он никогда не признается, но в душе считает именно так. Именно из-за этого всего он ненавидит само понятие веры.
Он ненавидит это слово – вера. Джек презирает это слово и все, во что оно превратило его жизнь. Почему-то он вспоминает Локка. Локка, стоящего перед ним с немым вызовом в глазах, заклеймившего себя самого человеком веры, а Джека – человеком науки. Локк против Джека, Джек против отца, наука против веры, обстоятельство против суждения, Дарвин против Иисуса.
Счастье против горя? Правда против лжи? Жизнь против смерти?..
И при мысли о мертвом отце, потерянном где-то на этом таинственном острове, о пустом гробе, при мысли о Саре, с непередаваемым выражением лица сгибающей пальцы ног, по лицу начинают струиться слезы. Он думает о стоящем на пляже Джоне Локке, насвистывающем что-то в такт ночи. О Кейт, оставившей его ради Сойера. О Майкле, надрывно зовущем своего сына, затерянного, затерянного, затерянного. Он думает о сломанных костях и слабеющем биении сердца, о сталкивающихся машинах и нестираемых воспоминаниях. Он думает о последних вздохах и все разрастающемся кладбище на пляже.
Он думает о самолете, что разбился в джунглях, и выживших, что остались здесь, чтобы учиться отличать смерть от жизни.
Он гадает, судьба ли это, или предназначение, или рок.
Он думает о том, как сложно прикинуть что-то наперед и идти к этому, не сворачивая.
Джек отворачивается и резким движением вытирает слезы с глаз.
Интересно, сколько еще страданий им надо перенести, чтобы они были прощены.
Он знает, что сказал бы его отец. Вот почему Ред Сокс никогда не выиграют этот чертов чемпионат. Дни просачиваются сквозь пальцы, и он понимает, что все более и более согласен с этим.

Джину нравится, что он не понимает. Ему нравится, что он научился читать лица, как страницы книги, без слов, с одними только символами и картинками. Ему нравится, что он может уловить колебания тона без понимания самих слов, что может читать эмоции, рисующие картины и рассказывающие легенды прямо на людских лицах, - а это все, что ему нужно понимать.
Он понимает «Сан». И «Другие». «Уолт», «Майкл», «Сойер», «доктор», «помощь». Он все еще работает над «другом», «доверием» и «любовью».
Ему нравится, что он может существовать изолированно. Ему нравится, что никто не ждет от него ответов на все вопросы, что никто не ждет, что он первым придет к финишу в соревнованиях, торжествующий и героический.
Никто не ждет от него этого. За исключением Сан. Но он готов поклясться, что разочаровывал ее настолько часто, что рано или поздно она скажет ему на ледяном, невыразительном английском языке, что больше не хочет зависеть от него.
Джин горизонтально скользит ножом, и теплые кишки свежевыпотрошенной рыбы вываливаются на камень.

Саид однажды видел выпотрошенного человека. Он помнит каждую отвратительную предсмертную тень. Он не впечатлительный. Расчленение, казнь на электрическом стуле, пули в мозгах, в сердцах, в душах. Рано или поздно всегда приходит конец. И финал всегда одинаковый. Ледяные руки, пересохшие потрескавшиеся губы, зеленоватый оттенок лица и пустые, пустые, пустые глаза…
Первым мертвым телом, которое он действительно держал в руках, было тело Шеннон. Он баюкал ее, как младенца, - в этом было что-то издевательски-ироничное.
Первым мертвым человеком, которого он действительно любил, была Шеннон.
Забавная это штука. Любовь. С тех пор, как Надия сбежала, оставив его с пулей в ноге и кучей кошмарных последствий, он с головой ушел в обязанности. Любовь. Он бросил всего себя в работу, убеждая себя, что ружье, нож, скальпель и убийство были его единственными любовниками. Он убедил себя, что мечты о будущем, - запретная и недосягаемая тема.
На пути к Надии он упал с небес. Он сказал бы, что они упали в аду, но не уверен, что это правда. Даже если так, то в аду, наверное, не было бы пальм и песка. И детей. Да, он применяет банальную логику и убеждает себя, что это что угодно, но не ад.
Но была Шеннон. И она стала превосходной целью для его болезненной любви. Он должен был чувствовать себя виноватым. Он должен был, если бы она не чувствовала к нему то же.
Саид считает правильным, что брат с сестрой похоронены рядом друг с другом. Наверное, это правильно, что эти двое в конце концов обрели друг друга.
И поэтому он все еще жив, а она на глубине шести футов. Он жив, и Надия жива, и да - иногда необходимо любить кого-то еще. Иногда просто жизненно необходимо любить кого-то еще, кого-то, кто поможет забыть, кого-то, кто будет мостиком из прошлое в будущее.
Но она была влюблена в Буна. И мостик не смог выдержать их вес.

Реальность своим весом давит на ее мечты. Она может назвать это ерундой, но знает, что это действительно так. Либби проходила тренинги в школе Зигмунда Фрейда, но знаний одного семестра явно маловато для описания нынешней ситуации.
Она могла бы назвать это шуткой, грандиозной шуткой, но потом вспоминает свои рассуждения об этом, как о необоснованной, наполненной тягостной болью трагикомедии.
Интересно, есть ли разница для этих людей, кто она – психиатр или стриптизерша. Школьная учительница или футбольная болельщица, секретарша или инструктор по подводному плаванию. Интересно, как эти люди справились бы с собой, не будь у них в прошлом ни одной точки опоры для настоящего.
А она справляется. Иногда ей снится, что Дэвид жив и они вместе дома.

Тоска по дому. Кейт тоскует по дому, который она стерла с лица земли четыре долгих года назад.
Она скучает по безымянным отельным наркодиллерам, проституткам и таким же, как она, бродягам. Но потом понимает, что это ложь. Она была в бегах так долго, что ее ноги больше не выдержат.
Она тоскует по домашней еде. Она тоскует по чистым сортирам и распахнутым дверям на задний двор. Она тоскует по теплу чьих-то объятий; чтобы ее обнимали твердо, твердо, твердо, шептали в уха, что она дома. Что наконец-то она дома.
Кейт годами не была дома. И готова поспорить, что именно так чувствуют себя бродячий актеры, колесившие по свету.
Но ее исход совсем другой.
Хотя однажды ее руки были скованы наручниками, сейчас она, наверное, может назвать себя свободной.

Если бы свободолюбивый Сойер когда-нибудь прочитал Гомера, то скорее всего сравнил бы себя с Одиссеем. Сойер обладал склонностью к напыщенности и чванству. Зато с этой фигней на уме, он мог плыть, высоко держа голову над водой.
Он плавал по разным морям. Он сталкивался с абсолютными подонками и видел, как смерть, подыскивая очередную жертву, проводила рукой мимо его фамилии. Он бродил по дебрям и выскользал из разных передряг.
Он смотрит на клочок бумаги, зажатый в руке: его неотосланное послание из бутылки, которую прилив вышвырнул на пляж. Ему больше не нужен этот клочок. Нет.
Он разжимает руку и маленькие, как конфетти, кусочки подхватываются ветром.

Карандаш царапает кусочек желтоватой бумаги. Это единственный звук, кроме жужжания техники, который нарушает одиночество Локка. Он наедине со столом и допотопным компьютером.
«Любить правду ради правды есть основной принцип человеческого совершенствования в этом мире, главный источник всех добродетелей».
Он внимательно смотрит на нашкрябанные слова и удивляется, почему они пришли на ум.
Мать говорила Локку, что он особенный. Она говорила ему это туеву кучу лет назад, но – хоть он и ненавидит говорить так – это оставило свой след. Может, это из-за его имени. Джон Локк. Детей не называют в честь людей, у которых на плечах огромный груз истории, без определенных ожиданий. Или веры.
Это судьба, это все она. Может, он сделает это. Внесет порядок в этот хаос и посмотрит на мир, который обретет смысл хотя бы на несколько мгновений.
Да. Он слышал, что другие говорят. Что здесь, на острове, было немного больше, чем просто чистилище. Все они висят здесь в балансе между жизнью и смертью и искупают грехи.
Нет. Это не Затерянный рай. Это не Эдамский сад. Это не Царство небесное. Это не Ад. Это не наказание и уж точно не каникулы.
Нет. Этому всему вообще сложно подобрать название.
Локк нажимает кнопку «ввод» и спасает мир на очередные сто восемь минут. На очередные сто восемь минут, в течение которых мир будет сидеть на жопе, уткнувшись в телевизор. Внимая, внушаясь, втолковываясь.
Может, они, попавшие в катастрофу, наконец видят жизнь такой, какая она есть. Без кричащего пестрого блеска техниколора или монохромного черно-белого. Может, это всего лишь замедленное, поставленное на паузу, замороженное место.
Может, это вообще ничего. Но наконец-то тут нет того лживого дерьма, что называется реальной жизнью.
Он откидывается назад, складывает руки на груди и улыбается.
Да. Вот она, жизнь. Это жизнь в самом ее конце.
И здесь нет кнопки, чтобы переключиться на другой канал.

~*~*~

Five years, that's all we've got

The end.

Лост. "Об ошибках", Итан/Джулиет, NC-17, стеб, комедия абсурда

Sun, 25 Feb 2007 18:05:05 GMT

Фандом: Остаться в живых/Lost
Название: Об ошибках
Автор: Полсекунды, half-a-minute@yandex.ru
Пейринг: Итан/Джулиет, упоминание Бен/Джулиет
Рейтинг: NC-17, гыгыгы
Жанр: для аффтора – стеб, для Итана – драма жЫзни
Саммари: «Диагноз Итона был прост - Итон женился на мерзопакостной стерве.» (с) Финка) О том, как маленькая ошибка привела Итана к этому. Правда, я действительно думаю, что такой вариант возможен. Бо, когда Итан женился на Джулиет, он думал явно не головой, а ее уменьшительно-ласкательным названием.
Предупреждение: аффтор в неадеквате. Я серьезно. За вдохновение спасибо Сапковскому, как и за парочку фраз.
Архивирование: если кому-то приглянется этот шЫт, просто киньте мне мыло

Посвящается любимой Сонечке. Моя Маленькая С, не знаю, понравится ли тебе этот в высшей степени специфический подарок, но надеюсь, что ты меня не разлюбишь и не убьешь.
С днем рождения!

***

«Итон был влюблен. А когда Итон бывал влюблен, он повелевал приливами, звезды на небе сияли по-другому, и скальпель в его руках летел, как перо у поэта.

Итон был счастлив оттого, как много у них общего, и не видел в своей прекрасной возлюбленной ни одного изъяна. Статная, голубоглазая, золотоволосая – Итон сиял, как новенький унитаз, и был могуч, как стая туч, когда она опускала свою хорошенькую головку на его крепкое мужское плечо.»

Финка, «More than, или Врачебная тайна»

***

Это был тщательно продуманный план. Такому плану позавидовал бы даже Джеймс Бонд. Это был настолько гениальный план, что Джулиет уже пять минут перед зеркалом восхищалась не только своей неземной красотой, но и своим блестящим пытливым умом.

Джулиет в последний раз покрутилась и отчаянным жестом порядочно хряпнула водочки.

Она продумала реакции всех героев ее маленькой пьесы. Один горд, другой – болезненно честен. А как поступают честные люди, когда другие мужчины застают их в недвусмысленном положении? Правильно.

Женятся.

***

День был жарким. Настолько жарким, что воздух загустел и повис вязкой массой над землей. Казалось, его можно было резать ножом и намазывать на бутерброд. В антимоскитную сетку с отчаянием японских камикадзе бились мелкие противные мошки. Даже только что прошедший ливень не охладил эту грешную землю, а гроза хоть и наполнила воздух озоном, но теперь воздух благоухал не только озоном, но и приторным ароматом тропический цветов и канализации, которую в очередной раз прорвало в доме у Джулиет. Словом, природа походила на аЦЦкую топку и как нельзя лучше предупреждала мир о греховной связи, творящейся под его сенью.

Джулиет же была несколько занята, чтобы заниматься бренной канализацией. Потому что в данный момент у нее были немного другие дела: жестоким фальцетом, достойным певицы Гранд Опера, она брала «ми» третьей октавы:

- Йе-е-е-ес! Йес! Йес!

Итан, который в данный конкретный момент исходил над ней пОтом и сосредоточенно пыхтел, покраснел и хотел, было, закрыть ей рот рукой. Но потом подумал, что не след ему сдерживать доказательства ее страсти и пылкости, и продолжил трудиться.

***

Часы пробили пять часов. Итан приподнялся на локте и принялся разглядывать свою неистовую возлюбленную. Они оба скукожились на узенькой кушетке, остывая после минут любви.

«Какая же она красивая, - восхищенно думал Итан. – Ах, ее платиновые волосы с металлическим отливом! Я никогда не видел более художественной растрепанности! Такое ощущение, что через нее пропустили электрический ток, и волосы встали дыбом… А ее прекрасные глаза!.. Они чисты, как бутылочное стекло, они выразительны, как… как… - эпитет подобрать не удалось, но Итана это не смутило, ибо пылкие сердца влюбленных не знают разочарования. – Я хочу остановить мгновение. Пусть же замрут часы и перестанет вращаться земля!»

Его философские думы хищно прервала Джулиет. Ей время на романтические измышления терять не хотелось, поэтому она снова ринулась в бой. Кряхтя, она неистово вскарабкалась на него, поерзав, уселась поудобнее, максимально комфортно пытаясь устроить на кушетке, отнюдь не предназначенной для таких приключений.

Оседлав Итана, Джулиет эротично – как она думала – наклонилась над ним и щедро дохнула алкогольными парАми. У Итана было очень чувствительное обоняние, и от запаха на глазах аж выступили слезы. Он поспешил затаить дыхание, ведь у его прекрасно возлюбленной не может вонять изо рта, как у портового грузчика.

- Поиграем в ковбоев, мой ненасытный?

И, приняв его слезы за слезы восхищения, Джулиет начала двигаться.

Итан, как загипнотизированный, смотрел, как в дерганом ритме прыгает ее впечатляющий бюст. Ему на ум начали приходить арбузы, произрастающие в райских садах, но его романтичные мысли спугнула Джулиет. Она снова завела свою пластинку:

- Йе-ес! Йес! Йе-е-е-ес!

Итан подумал, что она вопит, как самка орангутанга в период брачных игр, но побыстрей отогнал от себя эти мысли.

***

Итану, кстати, было двадцать пять. Не так уж и давно он попал на этот, без сомнения, райский остров. А вот с Джулиет он был знаком довольно давно. Они вместе учились. Но эту прекрасную лань он рассмотрел только в лучах палящего тропического солнца. Потому что в университете она казалось среднестатистической студенткой в монашеской юбке ниже колена и с серой кожей.

Итан корил себя, ругал последними словами за то, что разглядел эту Венеру Милосскую слишком поздно, когда она уже была увлечена Беном. Итан готов был погрузиться в пучину отчаяния и упасть в пропасть горя из-за собственной близорукости, но как-то постепенно она начала кидать на него недвусмысленные, пылающие неподдельной страстью взгляды. Она нравилась ему все больше и больше.

Взаимно.

***

- Йе-е-е-ес-с-с-с-с! – мучительно медленно выдохнула Джулиет, когда он провел широкими ладонями по складками ее живота и положил руки на вожделенную грудь.

***

«Хрен бы он что сделал, если бы не я… Мужики. Всегда надо брать инициативу в свои руки».

***

Дело так и не дошло бы до «йес», если бы не этот – воистину благословенный – день. И немного удачи, которая, казалось, подмигивала им обеими глазами.

Бен на день уехал на второй остров по каким-то своим делам, предварительно поручив Итану сделать вскрытие кролика. Он мученически погиб, сдавшись неведомой болезни, подкосившей перед этим еще двух его сотоварищей. Бен был опечален этими трагическими смертями и захотел узнать их причину.

***

Итан как раз делал обеденный перерыв, когда пришла она.

Он опустил на подбородок повязку, взял зажимом, который он использовал во время операций, – чтобы не снимать резиновые перчатки – бутерброд с колбасой и как раз хотел откусить, когда дверь распахнулась. Джулиет стояла в сексуальной позе, опираясь руками на косяки, отчего ее и без того обтягивающая кофточка недвусмысленно обрисовала ее райские холмы. Во рту собралась слюна, Итан сглотнул. То ли от голода – потому что бутерброд он так и не донес до рта, то ли от внезапно вспыхнувшей в нем страсти. Джулиет провела носком одной ноги по другой, отчего ее юбка задралась, и продемонстрировала распаленному Итану белые хлопковые трусики с розовыми сердечками.

Зажим выпал из его ослабевших рук, и бутерброд шмякнулся прямо в распоротое брюшко кролика. Но Итан этого не заметил, ибо ноги уже несли его навстречу желанию.

Итан был мужчиной сильным, поэтому он без слов подхватил коварную соблазнительницу на руки и шваркнул, как селедку, на кушетку для осмотра больных. Джулиет чуть поморщилась от его пылкости и принялась избавлять его одежды. Избавлять было особо не от чего, потому что из-за жары Итан надел только цветастые шорты-бермуды в красно-желтый цветочек и накинул сверху халат.

- Люби меня! – пафосно и требовательно воскликнула Джулиет.

Итан был мужчина молодой, и дважды его просить не надо было. Он, схватившись за все, за что следовало, любил ее. Любил ее крепко, самозабвенно и – словно этого было мало – шептал на ушко заявления в любви.

Любил ее даже несмотря на то, что профессиональный гинеколог отчаянно вопил, что надо было сначала сделать Джулиет осмотр. Любил несмотря на то, что колбаса, попавшая в кролика, начала особенно сильно и зазывно благоухать, и у Итана забурлило в животе. Любил несмотря на то, что короткие вскрики «йес» оглушили его и так резонировали, что в шкафчиках дрожали стекла. Однако Итан был счастлив. Очень счастлив. Мысли о том, что он делает ошибку, заглушили накатывающие волны удовольствия.

***

Джулиет наконец доскакалась до оргазма и со своим уже привычным «йе-е-е-ес» рухнула Итану на грудь, перекрыв ему дыхание.

Дверь в операционную, послушная толчку извне, распахнулась с такой силой, что сорвалась с петель, пролетела через все помещение и с грохотом врезалась в шкафчик с препаратами.

***

«А вот и наше Отелло-рассвирепелло. Записку он прочитал, от-лич-но. Я гений, я богиня, я просто гигант мысли. Дело за малым».

***

Сквозь звуки бьющегося стекла слышался пронзительный и надрывный визг Джулиет. Итан философски вздохнул, и наконец-то в его замутненное страстью сознание пробилась трезвая мысль: «Кажется, я все-таки совершил ошибку. Черт, во что же я ввязался?..»

Писец.

Лост. "Палач", Саид/Шеннон, ангст, смерть персонажа

Sun, 25 Feb 2007 18:00:35 GMT

Фандом: Остаться в живых/Lost
Название: Палач
Автор: Полсекунды
Пейринг: Шеннон/Саид, упоминание Бун/Шеннон
Рейтинг: R
Саммари: Я палач. Это не моя профессия, это моя жизнь. Я никогда не ошибался в своих жертвах. Они послушно подыхали именно тогда, когда я этого хотел. На этот раз все пошло не так…
Дисклаймер: чукча тут вапче не причем. Так, мимо пробегала.
Предупреждение: это ОЧЕНЬ авторское видение. Я предупредила.
Примечание: фик написан на флэшмоб (не)канонических пейрингов по заказу чудесной девушки Мариам. Дарится ей. Не уверена, такого ли она ждала подарка…

~*~*~

Гильотины холодная тень
Поднимается медленно ввысь.
Замирает последняя мысль.
Бесконечный кончается день.

Вот подходит усталый палач.
И легонько касается век.
Может быть, он души моей врач?
Может быть, он живой человек?

Ольга Кувшинова, «Палач»

~*~*~

Я палач. Я пытал и убивал людей. Я столько раз видел смерть, что давно привык к ней. Я столько раз вглядывался в ее лики, что потерял им счет. Смерть – это, знаете ли, очень некрасиво. Неэстетично, я бы сказал. Лопнувшие сосуды в глазах, потрескавшиеся губы, текущая изо рта слюна, конвульсивно сжимающиеся пальцы и много-много крови. Море бордово-красного.

Иногда я лгу – себе, людям, Аллаху – что я солдат. Но потом раскаиваюсь во время намаза, ибо это – ложь. Я палач.

Человек – удивительная тварь, она ко всему привыкает. Кроме боли. Я знаю столько различных способов причинить боль, что к ней просто невозможно привыкнуть.

А я вот привык быть палачом. Со временем я перестал обращать внимание на крики своих жертв и даже пытался предугадать заранее, сколько она продержится. Заключал пари с самим собой. Это не насмешка и не издевательство, просто… гораздо проще пытать человека и думать под аккомпанемент его подвываний и визгов. «Еще пять секунд… четыре… три… две… одна… конец». Проще вести обратный отсчет, чем пытаться отогнать от себя мысли, что же я в самом деле творю.

Я почти никогда не ошибался. Жертвы послушно теряли сознание или испускали дух именно тогда, когда я говорил про себя «конец».

~*~*~

Я настолько привык быть палачом, что был им и в жизни. В жизни вне стен военной базы и своей пыточной. Проще им быть все время, чем становиться каждый раз заново.

~*~*~

Я не мстителен, но эта девушка, Шеннон, подложила мне свинью еще в Сиднее. Просто так, ни с того ни с сего. Я не мстителен и злопамятен, но и не склонен к всепрощению.

Поймать ее на крючок было несложно.

~*~*~

Бун, ее брат, - забавный мальчик. Этакий Капитан-Америка, мистер «я-переведу-старушку-через-дорогу». Мне его было даже жаль, в его бесконечном и идиотском стремлении кого-то спасти, о ком-то позаботиться. Лучше бы ему было завести домашнюю зверушку и водить ее в салон красоты делать маникюр и мыть шерстку – слышал, у америкосов есть такие извращения. Или, на худой конец, влюбиться. Влюбиться в какую-нибудь серую, прозрачную и слабенькую девушку-мышку, чтобы допекать ее своей опекой и с помпой преподносить дорогие подарки. А она и рада была бы.

Так нет же, он вбил себе в голову, что влюбился в Шеннон. Представляю, какое это было мучение для него. А Шеннон – хитрая девчонка. Сразу смекнула, как этим можно воспользоваться…

~*~*~

Я не хотел ломать ее. Это было бы слишком просто, достаточно одного щелчка. Гораздо интересней было с ней поиграть.

Капризная девчонка, которая никак не хотела повзрослеть. Она была уверена, что весь мир ей, по крайней мере, что-то должен за ее «страдания» в прошлом. Вздор, что она вообще знает о страданиях и боли?..

Ей не нужен любовник или мужчина – ей нужна нянька.

Забавно, что на эту роль она выбрала меня. На экзотику потянуло.

Она думала, что это она управляет мной. Думала, что я потакаю ее капризам, выполняю прихоти. Думала, что надела на меня поводок.

Глупая. Это я надел на нее поводок, понимаете? Она, как выдрессированная собачка, бегала за мной. Когда Бун был жив, делала это назло ему. Ну, знаете, как богатые наследнички нарочно дразнят няню, зная, что им это сойдет с рук. Просто из чувства противоречия. А после смерти брата место няньки досталось мне. Какая честь.

Вздорная блондинка в короткой юбочке и обтягивающей майке в джунглях – это само по себе насмешка над западным миром. А когда она еще и с арабом, иракцем-палачом… что ж, я насмеялся вдоволь.

Этот мир – дикий и неизведанный – выплевывал ее. Отторгал.

~*~*~

Я построил бунгало и с помпой преподнес в качестве подарка Шеннон. Заботливый любовник, ну просто душка. Шикарный жест – так это выглядело со стороны.

Но у этой глупой девчонки начались глюки. Она визжала, что видела Уолта, брыкалась и, схватив огромные чемоданы, попыталась убежать.

И тут я заметил: обратный отсчет для Шеннон – он уже начался.

Бл*ть.

~*~*~

Фарфоровая кукла – самая подходящая характеристика для Шеннон. Она вся словно вырезана из страничек глянцевого журнала. Немного балетной грации, ярко-розовые шмотки, огромные глаза, как в японских анимашках, аккуратный ровный загар и… почему-то растрепанные мокрые волосы, увязшие в болотно-склизкой жиже. Дырка в груди и расплывающееся пятно крови смотрятся чужеродно на ее идеальной обложке.

Я знал, что это случится. Знал, что она умрет. Но оказался не готов.

Впервые моя жертва умерла без моего участия.

Шайтан, и почему так… больно?

Это моя игрушка, моя маленькая забава, моя жертва. Я должен был решать, когда ей умирать. Я, шайтан подери, развлекал ее и таскал с собой все это время. Я должен был начать обратный отсчет. Я должен был определить, когда будет произнесено слово «конец».

Я палач, и это мое право. Именно за это я плачу своей душой.

Я прижимаю к себе холодеющую фигурку Шеннон. Впервые держу в руках свою жертву. Чувство такое, словно все мои ножи вставили мне в грудь, а гвозди вбили прямо в сердце.

Шеннон – моя. Моямоямоямоя… Не отдам.

~*~*~

Да, я накинулся на эту женщину, Ану-Люсию. Но я не стал бы убивать ее. Знаете почему? Потому что увидел, что обратный отсчет для Аны-Люсии уже пошел. И пусть эта тварь сдохнет без моей помощи. Пусть я хоть раз в жизни не замараю свои руки лишней кровью. Я выблюю все свои кишки, если дотронусь до нее.

Надеюсь, ее смерть будет мучительной и долгой.

~*~*~

Я палач, а Шеннон была моей жертвой.

Все шло, как обычно, но на каком-то моменте отлаженный механизм дал осечку. Я понял это, когда прижимал к себе ее хрупкое тело и готов был выть на луну и плакать вместе с дождем.

Наверное, Аллах послал ее мне в наказание. За все.

Надо помолиться. Помолиться за душу Шеннон. Я уже забыл, когда в последний раз делал это…

The end.

Лост. "Наркотическая зависимость", Чарли/Клэр

Sun, 25 Feb 2007 17:56:07 GMT

Фандом: Остаться в живых/Lost
Название: Наркотическая зависимость
Автор: Полсекунды
Пейринг: Чарли/Клэр
Рейтинг: PG
Саммари: В их отношениях никогда не фигурировало слово «любовь». Она говорила «привязанность». А он – «наркотическая зависимость».
Дисклаймер: я животное, мне ничего не надо.
Примечание: посвящается моему любимому человечку Маленькой С. Зайка, я тебя люблю =)
Написано по ее заказу в рамках флэшмоба (не)канонических пейрингов.

~(*)~

Любовь - это наркотик. Поначалу возникает эйфория, легкость, чувство полного растворения. На следующий день тебе хочется еще. Ты пока не успел втянуться, но, хоть ощущения тебе нравятся, ты уверен, что сможешь в любой момент обойтись без них. Ты думаешь о любимом существе две минуты и на три часа забываешь о нем.

Но постепенно ты привыкаешь к нему и попадаешь в полную от него зависимость. И тогда ты думаешь о нем три часа и забываешь на две минуты,

Если его нет рядом, ты испытываешь то же, что наркоман, лишенный очередной порции зелья. И в такие минуты, как наркоман, который ради дозы способен пойти на грабеж, на убийство и на любое унижение, ты готов на все ради любви. ©

~(*)~

Где-то я слышала, что семьи создаются на небесах. И совсем не обязательно соблюдать бюрократические проволочки. Если так посмотреть, то мы – я, Чарли и Аарон – настоящая семья. Без штампов в паспорте, без квартирного вопроса и венчания в церкви. Без сколько-нибудь узаконенных и упорядоченных отношений. Так получилось. Совершенно случайно и неожиданно.

~(*)~

С самого начала я плохо запоминал лица попавших в катастрофу. Они сливались в единую мешанину, как смазывается в полосы пейзаж за окном, когда едешь на поезде. Я запомнил Локка, Джека, Херли, Кейт, Саида. Остальные почти не отличались друг друга, были безликой массой, припудренной героиновым маревом.

Клэр я впервые заметил, когда помогал ей перетащить тяжеленный чемодан. Она, с засохшей коркой крови на подбородке и необъятным животом, пыталась перекатить свой тяжеленный баул. По песку, на колесиках. Глупо. Она с таким упорством и остервенением пыталась его перетащить за собой, что, когда он не двигался с места, готова была разрыдаться от беспомощности и досады.

Я помог ей. Это ведь было даже не сложно. Она благодарно улыбнулась, и мне стало хорошо, как после качественной дозы. У нее трогательные детские ямочки и необыкновенно лучистые глаза. Клэр вообще сама была как ребенок, потерявшийся в толпе большого города. Казалось, она в любой момент готова была зареветь, размазывая слезы по щекам, и начать звать маму. А на помощь ей пришел я – нарик с трясущимися руками и идиотскими ботинками на платформе. Какая, однако, насмешка судьбы.

~(*)~

Я помню, как у меня начались сильные боли в животе. Чарли в это время был рядом. Да и вообще, он всегда каким-то таинственным образом оказывался рядом, когда мне это было нужно. Было забавно и, вместе с тем, щемящее-трогательно наблюдать, как он пытался быть полезным и одновременно не мешаться под ногами. Все его движения были какими-то суетливыми и неряшливыми, но от него исходило такое тепло, такая забота, что все казалось таким… правильным и логичным. Обо мне никто и никогда так не заботился.

Меня раздирало от боли и страха, а Чарли, казалось, был готов даже забрать все страдания себе, лишь бы мне было легче. Мне становилось немного спокойней просто потому, что он был рядом. Как будто в груди разгорался маленький огонек.

А потом появился Итан…

~(*)~

Первые мои мысли после того, как я вынырнул из черной бездны безвременья, были о ней, о Клэр.

Я почти умер. Хотя нет, я умер и снова воскрес. Но страшно было не потому, что я побывал на том свете, не потому, что на дне глаз Итана плескалась сама смерть, не потому, что грудная клтка готова была разорваться от дикой боли. Нет. Страшно было, потому что я думал, что потерял ее…

Следующие дни прошли, как в горячке. Порывы сорваться с места и кинуться на поиски Клэр сменялись периодами апатии и жестокой ломки. Не героиновой, нет. Клэр стала моим наркотиком, моей зависимостью.

Я пытался завязать с этим, как с героином, но не мог. У меня не получалось просто не думать о ней – она прочно въелась мне в душу, текла по венам вместе с кровью. Я не мог выбросить мысли о ней в костер, как сделал это с героином. Я не мог даже забыться в музыке, которая всегда вытаскивала меня из героиновой пучины. Это было раньше, до Клэр. Сейчас все по-другому.

~(*)~

У нас с Чарли было два знакомства: самое первое – после катастрофы, и второе – после того, как я потеряла память.

Помню, как очнулась среди незнакомых мне людей. Раскалывалась голова, малыш пихался в животе, а надо мной склонились заросшие, обеспокоенные, какие-то словно дикие люди. Я помнила только, что сегодня двадцать второе сентября и я должна была быть в сиднейском аэропорту.

Помню, что Чарли кинулся ко мне, желая обнять, но замер в нелепой позе, остановленный моим непонимающим вопросом: «Кто ты». Помню какую-то детскую обиду, полное недоумение и боль, промелькнувшие на его лице. Я не знала его – думала, что не знала, - но мне стало не по себе, потому что ему больно. Ему – неряшливому, чудоваковатому, на удивление не подходящему этому месту – очень больно.

Помню, как он, преодолевая себя, чтобы не вывалить на меня сразу всю правду, чтобы не потрясти за плечи и крикнуть: «Это же я, твой Чарли», чтобы не топать ногами от обиды, отдал мне мой дневник и уважительно оставил наедине с воспоминаниями.

Я не никогда забуду это. Потому что я познакомилась с ним не один, а два раза. В этом было что-то… ну, вы понимаете?.. Нет, не понимаете. Вам этого не понять.

~(*)~

Это было, как будто, после долгой мучительной ломки, я достал дозу, поднес ко рту, а у меня ее вырвали из рук.

Она не узнала меня.

Надо было начинать все сначала. Все с самого начала – ведь то, к чему я шел долгими днями, сгинуло в лабиринтах ее памяти. Я завоевал ее доверие, но этот Итан все разрушил. Я никого в жизни так не ненавидел. Я готов был стереть его в порошок, потому что он посмел причинить Клэр вред.

Я готов был убить его.

~(*)~

Помню, как мы притворялись, будто ели арахисовое масло. Как два маленьких ребенка, называющих листики и куличики «бутербродами» и «пирожками». Ну и что, что мы ели пустоту, а зачерпывали ее пальцами?.. Зато мы радовались, словно это было настоящее арахисовое масло.

Наверное, это было самое вкусное, что я ела на острове. Мы ели. Вместе с Чарли.

~(*)~

Я разочаровал ее. Я видел горькое разочарование, темными волнами нахлестывающее в глубине ее голубых глаз. Плевать, что я был не виноват. Плевать, что давно перестал принимать. Я разочаровал ее.

Я не оправдал ее доверия. Я дал повод сомневаться в себе. Она запретила подходить к ним с ребенком – это было самое страшное. Все равно, что лишить самого отъявленного нарика дозы. Моральная ломка была такая, что у меня даже начались глюки. Я не мог спать, не мог есть, не мог дышать – я только хотел быть рядом с ними. С Клэр и ребенком. Я должен быть рядом. Я, а не Локк. Я готов был убить его, особенно когда она улыбалась ему в ответ. Да, я ревновал. Потому что ее улыбка могла принадлежать только мне или ребенку.

~(*)~

Я плакала по ночам. Из-за болезни моего малыша, из-за Чарли, из-за того, что, похоже, я никудышная мать. Наверное, мой мальчик почувствовал, что я хотела отдать его. Боже мой, и как это вообще мне в голову пришло?..

Сейчас, баюкая своего малыша, мысль об усыновлении кажется мне дикой.

Я никому тебя не отдам, мой родной. Пожалуйста, поправляйся. Я буду хорошей мамой, клянусь. Я буду самой лучшей. Пожалуйста, пусть все будет хорошо. Как же мне не хватает Чарли…

~(*)~

Это было как обухом по голове. Аарона – теперь у него есть имя – похитили. В его жилах не течет моя кровь, я не женат на его матери и никогда не видел его отца, но… это и мой ребенок тоже, понимаете? Нет, вы не понимаете. Вам этого не понять.

Я был готов перерыть весь остров, лишь бы только вернуть его. Я глупо попался в ловушку француженки. Я едва не раскроил себе череп, и Саид едва не взорвал мне башку, разбрызгав мозги по всему острову. Но это было не важно. Мы трое – я, Клэр и Аарон – семья, настоящая. Пусть и без колец на безымянных пальцах и родительских благословений. Мы должны быть вместе во что бы то ни стало.

Теперь-то вы понимаете?..

И я больше не буду сравнивать Клэр с героином, а мою привязанность к ней – с наркотической зависимостью. Потому что я давно завязал и не собираюсь возвращаться к этому.

Я должен стать для нее если не любимым человеком – на это даже нет надежды, - то хотя бы… другом? Я хочу, чтобы она простила меня и мы снова стали семьей.

Но сначала я должен спасти Аарона и вернуться. Живым.

~(*)~

Пожалалуйстапожалуйстапожалуйста… Пусть все будет хорошо. Пусть он вернет Аарона. Я умру без него.

Без них обоих.

The end.

Лост. "Просто", Итан/Клэр, флафф.

Sun, 25 Feb 2007 17:46:39 GMT

Фандом: Остаться в живых/Lost
Название: Просто
Автор: Полсекунды
Пейринг: Итан/Клэр (Эклер)
Рейтинг: PG-13 (за мат). Пока что.
Саммари: Итан не кровавый маниак, а Клэр не обгашенная, обглюченная психичка. Итан еще до похищения поразил Клер «интеллектом, интеллегентностью и образованием, и правда очень ей понравился» © Финка
Предупреждение: оно становится уже традиционным для меня: авторское видение персонажей. Кто не согласен – я не виновата.
Еще прошу прощения за длинные эпиграфы. Но их никак не выкинешь.
Дисклаймер: когда я придумаю, как на этом заработать, тогда и отпишусь.

Посвящается Галочке и Сонечке. В качестве подарка на флэшмоб (не)канонических пейрингов и на Новый год по совместительству.
Да, я маленькая свинюшка, что объединяю два подарка в один. Мне очень стыдно. Просто именно в этом фике я постараюсь сказать все, что думаю по поводу этой парочки. Распыляться на два не вижу смысла.

Этот фик стал лучшим романтическим фиком 2006 на сайте LostRussia

^*^*^*^

Эпиграф ко всему фику:

Снятся усталым спортсменам рекорды.
Снятся суровым поэтам слова.
Снятся влюбленным
необитаемые
острова.

Самые дальние,
самые тайные,
ветру открытые с трех сторон,
необнаруженные,
необитаемые,
принадлежащие тем,
кто влюблен.

Все здесь простое,
все самое первое —
ровная,
медленная река,
тонкие-тонкие,
белые-белые,
длинные-длинные
облака.

Ветры,
которым под небом не тесно,
птицы,
поющие нараспев,
море,
бессонное, словно сердце,
горы,
уверенные в себе.

Здесь водопады
литые,
летящие,
мягкая,
трепетная трава...
Только для любящих
по-настоящему
эти
великие острова!..

Двое на острове.
Двое на острове.
Двое — и все!..
А над ними —
гроза.
Двое –
и небо тысячеверстное.
Двое – и вечность!
И звезды в глаза...
Роберт Рождественский «Необитаемые острова»

^*^*^*^

Эпиграф к главе:

Мы совпали с тобой,
совпали
в день, запомнившийся навсегда.
Как слова совпадают с губами.
С пересохшим горлом —
вода.
Мы совпали,
еще не зная
ничего
о зле и добре.

И навечно
совпало с нами
это время в календаре.
Роберт Рождественский «Мы совпали с тобой…»

^*^*^*^

Они забавные. Мечутся, как мальки на мелководье. Нелепые в своих деловых костюмах и юбках… Эх, как давно я не видел бабу в юбке. Наши женщины ходят в брюках, максимум – в шортах. А юбки… я до того зарапортовался, что они теперь ассоциируются у меня с дамскими платьями в средневековых романах – десяток пышных подъюбников и стальной каркас для поддержания формы. Нелепо.

Они растеряны и испуганы. Они озираются вокруг с такой надеждой, словно ждут, что из-за обломков самолета со смехом выскочит телеведущий в шутовском колпаке и заорет: «Вас снимают скрытой камерой». Мечтайте. То, что вы видите сейчас, и есть ваша новая реальность.

Я внимательно присматриваюсь ко всем. Как-никак, для этого я здесь. Мужчина с арабской внешностью сидит на коленях на песке, уткнувшись взглядом на чей-то валяющийся ботинок, словно ждет, что тот начнется прыгать и распевать матерные частушки. Девушка с азиатским разрезом глаз, пошатываясь, бредет по пляжу и что-то кричит на своем языке, озираясь по сторонам, словно в поисках кого-то. Мужчина с рассеченной щекой тупо смотрит на свои ноги и шевелит пальцами, словно это величайшее чудо. Недалеко от него… Божемойбожемой! Не может быть. Там сидит беременная женщина. Вы понимаете? Нет, бл*ть, вы ни х*я не понимаете, что это значит для меня.

Я присматриваюсь к ней. Это даже не женщина – молоденькая девушка, почти девочка. У нее удивительные глаза – это я вижу даже отсюда. Она всхлипывает, жадно глотает ртом воздух, словно задыхаясь, и держится за живот. На меня напал какой-то бл*дский ступор, и я не могу двинуться с места, чтобы помочь ей.

Это чудо. Она чудесна. Я – акушер-гинеколог – в первый раз за всю свою научную работу вижу живую беременную женщину. Не на картинке в медицинском пособии, а из плоти и крови. Книги не врут: беременную женщину действительно окружает какое-то особое сияние, выделяя из остальных. Словно солнце вокруг нее светит чуть ярче. С огромным животом, она должна быть нелепой, неповоротливой бегемотихой, но она воистину прекрасна…

- Парень, эй… Парень!

Меня кто-то трясет за плечо. Это ничего, что я не отзываюсь. Может, я тормоз. Или у меня посттравматический шок.

- Эй, у тебя есть ручка?

Я, не отводя глаз от той девушки, раздраженно цежу сквозь зубы:

- Посмотри в кармане рубашки. Там штук пять запиханы.

Недоуменное молчание. Я перевожу взгляд на мальчика, потревожившего меня. Молоденький такой, смазливенький. В глазах пафос и фанатизм из оперы «Помогу, чем смогу. Хоть веник дайте и скажите, где подмести».

- Я пошутил. У меня нет, - уже повежливей объясняю. Не стоит с самого начала портить отношения с людьми. Наоборот – я сама тихость и незаметность. Я есть, но меня нет.

Он, ничуть не обидевшись, кивает и убегает дальше. Я смеюсь: у него в руках стиснуты несколько ручек. Куда ему столько? Забавный юноша.

Перевожу взгляд на ту самую девушку. Она сидит скукожившись и сжавшись в комочек. Я понимаю, она упала с неба и осталась жива. Ей страшно. Рядом с ней толстяк с преувеличенно бойким видом травит какие-то байки. И крайне неуютно себя чувствует: теребит футболку, неловко переступает с ноги на ногу. Ясно же, что он понятия не имеет, как себя вести. Сам еще от шока не отошел, а туда же – успокаивать нервную, взвинченную, беременную женщину.

Что ж, пора вступать в игру. Соляной столб соляным столбом, но как-то нехорошо так пялиться.

Я подхожу к ним.

- Эй, хочешь, посижу с ней?

Толстяк как-то уж очень энергично и с готовностью кивает. Мне даже интересно становится, как у него это получается, ведь у него нет шеи: плечи, а потом сразу голова.

Он вскакивает и уходит. Вот и умница.

Я сажусь рядом с девушкой на песок, стараясь не слишком пялиться на ее живот, и бодро говорю:

- Привет.

^*^*^*^

Я словно плаваю под водой. Темно, все движения замедлены и смазаны, в легких вот-вот кончится воздух. Я прямо чувствую, как он выходит через нос маленькими пузырьками, просачивается прямо сквозь кожу. Я задыхаюсь и, как рыба, открываю и закрываю рот, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Голова кружится и в глазах черно, как будто я по-настоящему под водой…

- Привет.

В легкие с шумом врывается воздух, и я резко вдыхаю. «Привет» - и я снова дышу. Как странно.

Незнакомый мужчина смотрит на меня и улыбается. Хотя что я говоря – тут же все незнакомые.

- Привет, - отвечаю на выдохе. Дышать все еще тяжело.

Он улыбается. У него очень притягательная улыбка: широкая, обезоруживающая, подкупающая. И очень страшные глаза. Они неподвижны и словно препарируют меня. Они пригвождают меня к песку, как бабочку булавками. Я не могу решить, улыбаться ли мне в ответ или плакать и бежать без оглядки.

- Как он? – не отклеивая улыбки, спрашивает он.

- Кто?

- Ребенок. У тебя, наверное, месяцев восемь срок, я прав?

- Д-да, - заикаюсь я. – Он… он не шевелился с тех пор… с тех пор, как мы упали… Я боюсь, - совершенно не к месту брякаю я в конце.

- Не бойся. С ним все будет в порядке. Обещаю. Веришь мне?

Я все-таки решила: я улыбаюсь ему. Сквозь слезы.

- Верю, - правда-правда. Я очень хочу ему верить.

- Вот и чудненько.

Я внезапно поняла, кого он мне напоминает: Призрака Оперы. Одна половина лица красива, а другая – уродлива. У этого мужчины невероятно привлекательная улыбка и на удивление пугающий взгляд. Только он не прячется за маской. И я снова не знаю, пугаться ли мне от этого сравнения или нет. Вроде бы этот мужчина не похож на маньяка, крадущего невинных девушек.

Мне почему-то становится смешно, и я нервно хихикаю.

Боже, я веду себя, как тупая среднестатистическая блондинка. Хотя я, наверное, такая и есть.

- Мальчик или девочка?

Я ловлю себя на мысли, что с интересом слежу, как шевелятся его губы.

- Не знаю еще. Я не делала УЗИ, - я почему-то смущаюсь. Да, мне стыдно, что ребенок еще не родился, а я уже отвратительная мать. До жути фальшиво прозвучало «еще». Ну, конечно, я сделаю УЗИ. Прямо сейчас, на этом необитаемом острове чудесным образом найдется медицинская аппаратура.

Я злюсь на себя.

- Ничего страшного, - он улыбается еще шире. – Ребенку даже вредно облучение. Многие родители специально не делают УЗИ, чтобы не вредить плоду.

- Откуда ты знаешь?

- Вообще-то я акушер-гинеколог.

Божемойбожемойбожемой. Сейчас я готова броситься ему на шею. На секунду я чувствую, что все еще может быть хорошо. Мир не сошел с ума – еще есть провидение и удача. Мир не сошел с ума – ну и что, что мы упали с неба и остались в живых. Мир не сошел с ума и не сойдет, пока рядом со мной будет сидеть этот человек с чудесной, самой-самой лучшей и прекрасной профессией на свете.

Я снова задыхаюсь – на этот раз от переполняющих меня чувств. Бешеная смесь благодарности, ирреального счастья и совершенно детского восторга.

- Спасибо, - чуть слышно выдыхаю я.

- Пока не за что.

- Меня зовут Клэр, - и почему я всегда говорю не в тему?..

- А я Итан.

- Очень приятно, - я смеюсь, легко и свободно. Он акушер-гинеколог, и сейчас он для меня самый лучший человек на свете. Ну и что, что я его не знаю. Что-то подсказывает мне, что мы застряли здесь надолго.

Впервые после крушения железная когтистая лапа отпускает сердце.

- Мне тоже, Клэр.

Он кладет руку рядом с моей. Наши ладони разделяет несколько сантиметров, но я как будто чувствую его тепло. Я радостно смеюсь и смотрю на океан у моих ног.

Замечание адын: в главе упоминаются русские классики по двум причинам. Во-первых, я действительно считаю, что все Азерс умны и образованны и знакомы с мировыми шедеврами. Во-вторых, я не настолько хорошо разбираюсь в английской литературе, чтобы приводить примеры из нее.

Замечание дыва: описывая приливы/отливы, я исходила из того, что в северном полушарии прилив вечером, а отлив утром. По идее, в южном должно быть наоборот. Если это неправильно, прошу тапками не бить.

^*^*^*^

Как началось начало?
Не знаю... Да, бог весть!
Ты меня не искала,
Не знала, что я - есть...
Но к ночи рухнуло небо,
<…>
А наша судьба нелепо
Решилась поднять глаза.
Андрей Белянин «Как началось начало»

^*^*^*^

Сутки трачу на то, чтобы узнать хотя бы по именам как можно больше островитян. У меня мало времени.

Мне здесь нравится. Мне здесь определенно нравится. За ними наблюдать даже интересней, чем за моими крысками в лаборатории.

Все эти люди так смешно переживают, глубокомысленно рефлексируют, упиваются своими мелкими горестями и постоянно съезжают на дешевый пафос. Они совсем не такие, как мы. Они другие. Хотя тоже, вроде бы, люди, с руками, башками и х*ями.

Хоть они из большого мира, но их самих мне так и хочется назвать маленькими людьми. Как гоголевский Акакий Акакиевич и чеховские люди в футлярах. Хотя о чем это я говорю?.. Они никогда не читали не то что русских классиков, может, вообще ничего, кроме глянцевых журналов в руки не брали. Эти люди воспитаны на «Санта-Барбаре» и псевдореальных ток-шоу. Им кажется, что они, как герои сериалов, должны постоянно находиться в душевных метаниях, постоянно переживать. Хоть что-нибудь, даже мелкое и незначительное, раздутое до вселенских масштабов. А еще лучше, если это будет Великая Беда.

У меня такое ощущение, что им в ж*пу вставили по огромному штырю с резьбой и постоянно его вкручивают все глубже и глубже, отчего мученические мины на их лицах становятся все более мученическими. Не живется же спокойно... Хоть убейте, не понимаю их. Все просто, и жизнь сама предельно проста. Зачем насильственным образом все усложнять?..

Есть, конечно, и среди этого, пардон, сброда нормальные люди. Хотя, если кто испросит моего скромного мнения, сюда попали в основном какие-то моральные идиоты.

Посмотреть хотя бы на Сойера: говорит односложными фразами, чересчур жаден и туп, как пробка. Думает, что если своровал из остова самолета порножурналы, выпивку и сигареты, и если трясет не по-мужски длинными патлами, то стал от этого просто мегакрут. Мистер Большой Член, бл*дь.

Хотя на кого-то действует: вон эта… как ее… а, вспомнил – Кейт – постоянно кидает на него зазывные взгляды. Та еще баба, кстати. На роже носит маску «я видела то, что вам и не снилось», трепетно хранит свою Великую Тайну, а штырь в ее заднице, похоже, засел глубже, чем у всех. Иначе как объяснить, что она постоянно ходит с видом «ох, я бедная и несчастная»?..

Ну, нормальные люди тут все-таки есть. Вон, например, Локк. Умный мужик. Он не лезет вперед с грудью колесом, как Джек, чтобы стать лидером. На первое время он, как и я, избрал наблюдательную позицию.

Пока что остальные пытаются создать видимость бурной деятельности. Такое ощущение, что они только и делают, что перетаскивают вещи и потерянно ходят туда-сюда. Их можно понять: прошли едва ли сутки после катастрофы, у них шок и все такое. А с другой стороны, раз уж они вляпались в такое дерьмо, то можно взять себя в руки. Рвать на себе волосы, вопрошать небеса «за что» и горестно стенать можно и потом, когда они обустроятся.

Если я правильно понял характер Локка, то он будет ждать именно этого момента. Когда люди перестанут заниматься соплежуйством и метаться, как придурки. Когда Джек наиграется в доброго дядечку Лидера и поймет, что всего лишь делает калабашки из пляжного песочка. Вот тогда на сцену и выйдет Локк: молчаливый, таинственный и весь такой из себя глубокомысленный. Начнет давать умные советы и давить Джека возрастом, знаниями и авторитетом.

Ах да, среди «нормальных» есть еще Клэр. Конечно же.

Самое удивительное, что и Клэр, и Локк сидят на пляже в одиночестве. Разве это не показатель? Люди избегают их, как суетливые мальки избегают попадаться на пути большим рыбинам. Они предпочитают мельтешить в отдалении от них…

Какое же Клэр чудо. Я не могу налюбоваться на нее. Я готова преклоняться перед ней, как перед Афиной. Я готов едва ли не полюбить ее за то, что она просто есть и что она беременна. Глупо быть акушером-гинекологом, но ни разу не принимать роды. Да что там роды – я и живую беременную-то вчера впервые увидел.

Чтобы уж не быть совсем бесполезным, мне пришлось переквалифицироваться в обыкновенного медика. Лечить переломы и порезы, простуды и отравления – это все, на что я оказался пригоден.

До вчерашнего дня я ощущал себя ходячей ошибкой. Моя жизнь, моя профессия, мое призвание были бесполезными и никому не нужными. До вчерашнего дня. Ведь там, где есть беременная женщина, должен быть и акушер-гинеколог. Там, где есть Клэр, буду и я.

Вот прямо сейчас к ней и пойду под предлогом… ну, надо постричься, что ли. Раз уж я пропустил плановую стрижку в этом месяце. А то стану патлатым, как Сойер. Фу.

^*^*^*^

Я сижу на сидениях, их каким-то чудесным образом выдернуло из самолета и швырнуло неподалеку от корпуса. Одна. Опять одна. Отец бросил нас, когда я была маленькой. Мать считала, что не обязана меня поддерживать. Томас… он оказался мягкотелым подонком, раз поступил так с нами с малышом. Бог ем судья.

И вот здесь опять одиночество. Люди почему-то избегают меня. Есть примета, что женщина на корабле – к беде. Похоже, что на роль «женщины на самолете» негласно выбрали меня. Не знаю, почему именно меня. Они кидают опасливые взгляды, словно у меня в животе бомба, которая громко тикает и взорвется в любой момент. Они шарахаются и даже уходят, если я о чем-то спрашиваю.

Только Херли меня не боится. Добрая душа. Да и…

- Клэр, ты чего киснешь?

… Итан тоже не боится. Он подходит со своей неизменной улыбкой. Я невольно улыбаюсь в ответ.

- А ну, выше нос.

Итан указательным пальцем приподнимает мой нос. Я смеюсь – с ним просто невозможно грустить.

- Клэр, у меня к тебе небольшая просьба, - он с делано серьезным видом садится передо мной на корточки. – Это очень серьезно. Вопрос жизни и смерти, я бы сказал. Обещай, что не откажешь.

- Если мне не надо будет станцевать вальс, то я сделаю для тебя все, что угодно, - я поддерживаю игру с не менее серьезным видом.

- А чем тебе вальс не угодил? – с неприкрытым интересом спрашивает Итан, а потом спохватывается и опять надевает серьезную мину: - Вот, - он жестом фокусника достает из-за пояса джинсов нож.

На секунду я пугаюсь, словно… он хочет либо меня зарезать, либо чтобы я зарезала его. А потом сердито одергиваю себя: господи, это же Итан. Он никогда не сделает мне ничего плохого.

- Зачем это?

- Мадемуазель, я прошу вас оказать мне честь и постричь.

Я не выдерживаю и начинаю смеяться. И выдавливаю сквозь смех:

- А я тут грешным делом уже подумала, что ты решил меня этим самым ножичком расчленить.

Итан не смеется в ответ.

- Клэр, как ты вообще можешь такое говорить?..

- Шучу-шучу, - машу руками в ответ, останавливая его. – Садись, маньячина, - меня снова пробирает смех, - буду тебя кромсать. Только учти, что ты будешь моим парикмахерским дебютом.

Он покорно садится на песок, прислоняясь спиной к моим ногам. Боже, это так… уютно.

Я начинаю осторожно подкорачивать ему пряди. Его волосы пахнут шоколадом. Не знаю, может, это глупо. Может, я просто настолько истосковалась по сладкому за эти два дня, что мне чудится. Я же жуткая сладкоежка. Мне хочется зарыться носом в его волосы и замереть так на часик.

- Я потом перетащу сидения подальше от кромки воды, ладно?

- Зачем? – удивляюсь я. – Мне нравится, когда море у моих ног. Мне кажется, что я богиня и повелеваю миром. Море словно дышит в такт со мной. Это так здорово!

- Это сейчас дело ближе к вечеру и отлив, а с утра, если их не перетащить, твои ноги будут уже в море. К тому же, прилив в этих широтах высокий.

- Ладно, согласна.

Наверное, мой голос звучал настолько расстроенно, что Итан добавляет:

- А хочешь, я буду перетаскивать туда-сюда эти несчастные кресла дважды в сутки? Не так тут и много дел, уж несколько минут в своем плотном графике я могу выделить.

Я хочу его обнять, крепко-крепко. Но не решаюсь. Он такой хороший…

- Спасибо тебе. А… откуда ты знаешь про приливы?

- Ну… - он неловко замялся, словно подыскивая слова. – Хорошо учил географию в школе.

- Какой ты у меня умный! – смеюсь я. – А я вот ничего не помню.

- Это еще ничего не значит. Я много чего не знаю, чего знаешь ты.

- Вот когда назовешь мне хоть одну тему, тогда я сделаю тебе модельную стрижку.

- В таком случае, начинай тренироваться. На остальных потерпевших. Я предоставлю такой список тем, что тебе придется стричь меня до конца жизни.

Мы вместе смеемся. Я не выдерживаю и чмокаю его в макушку. Он ловит рукой мою ладошку и тихонько ее сжимает. Нежно, словно боится раздробить косточки.

Я теперь его никуда не отпущу.

Как же все-таки здорово, что Итан был на нашем самолете…

^*^*^*^

Мне говорят, что я тебя придумал,
Что сочинил улыбку и глаза.
Что не вгляделся, трезво и угрюмо,
Не взвесил "против" и не взвесил "за".
Вообразил и доброту, и нежность,
И ласку рук, и трепетность ресниц,
И детских губ нетронутую свежесть,
И душу - без оков и без границ.
И невесомый от природы шаг,
И чистоту волос золототканых...
Андрей Белянин «Мне говорят»

^*^*^*^

Я не должен вмешиваться, но приходится делать это. Я должен оставаться незаметным, чтобы как можно меньше людей знали меня в лицо и по имени, но проваливаюсь. А все потому, что это е*аные белоручки сидят на своих жирных ж*пах и не желают ничего делать. Один Джек пытается хотя бы воду найти. Бл*дь, да неужели они не понимают, что это не остров пластиковых бутылок с охлажденной минералкой и забегаловок с приветливыми официантками. Видимо, все-таки не понимают…

Я много чего не должен делать, но нарушаю инструкции Бена. Ради Клэр. Ради кого я еще мог бы это сделать?..

Мне становится страшно за нее и ребенка: они питаются просто отвратительно. Смехотворной порции фруктов для двух организмов явно недостаточно. Тем более, если учесть, что по-нормальному акклиматизация идет около недели, а уж пищевая – и того дольше. Желудок Клэр наверняка более привычен к фаст-фуду и полуфабрикатам, чем к тропическим фруктам.

Я не могу допустить, чтобы ребенок родился нездоровым. Я себе этого не прощу. Моему терпению пришел конец, когда я увидел, как Клэр тошнит в кустах после очередного «обеда». По*уй на секретность. Я не могу это видеть.

Я подхожу к Локку и предлагаю пойти на охоту. Он производит впечатление человека, который хоть что-то в этом да смыслит. Ну а я… хоть мы и живем в домах, где есть электричество и канализация, но мы живем на острове. Мы знаем, как охотиться, как правильно ставить ловушки и капканы, какие фрукты можно есть, а какие нельзя. Так или иначе, мы не дикари, но и не напомаженные изнеженные аристократы.

Локк и рад стряхнуть с себя сонное оцепенение, в котором он пребывал с катастрофы, и отыскивает среди кучи валяющихся вещей свой чемоданчик… с целой коллекцией ножей внутри. Я не знаю, что это за человек, но смотрю на него с уважением.

…Мне нельзя показывать слишком большую осведомленность. Я стискиваю зубы, чтобы не проговориться, когда Локк ставит ловушки на кабанов по дороге «к водопою», как он объясняет мне со снисходительным лицом. Я не говорю ему, что это не водопой, а большая лужа, вода в которой изредка застаивается после ливня и окончательно высыхает через пару дней. Естественно, кабаны не будут ходить сюда. Но Итан, который летел на самолете, не может этого знать. Да и вообще, я акушер-гинеколог и ни хрена не смыслю в дикой природе.

Я злюсь на Локка, когда он с лицом «смотри и учись» указывает мне по следам и приметам, где кабаньи тропы. Я матерюсь про себя и аккуратно и незаметно для него самого навожу на места, где кабаны действительно есть.

Умник хренов, понахватался знаний по верхам. На охоту он наверняка ходил с навороченным ружьем с оптическим прицелом и охренительной дальностью стрельбы. Тут тебе, Локк, не автоматика, тут ручками работать надо.

Так или иначе, кабана мы забиваем. Наконец-то Клэр сможет поесть нормального мяса.

На обратном пути я намеренно отстаю от Локка под предлогом, что нужно нарубить дров, чтобы пожарить мясо. С одной стороны, это тоже надо сделать, ведя наверняка этим бестолочам даже в голову не придет, что дрова на острове не продают в мешках и на развес. А с другой стороны, если эти дети цивилизации увидят, что мы с Локком несем кабана, это привлечет ко мне ненужное внимание. Я есть, но меня нет – нельзя об этом забывать.

Поэтому на пляж я прихожу спустя где-то час, когда страсти уже точно улеглись. С огромной вязанкой дров.

Ищу взглядом Клэр – это уже вошло в привычку. Она сидит на сидениях и разговаривает с корейцем. Ну, то есть, как разговаривает: он что-то лепечет на своем языке, размахивает подносом с какой-то хренью перед ее носом и явно пытается ей это всучить. Она вежливо отнекивается и качает головой. Умница, я бы тоже не стал есть то, что он предлагает. У них, корейцев, не кухня, а один сплошной изврат.

Что-то мне не нравится, как настойчиво он с ней разговаривает, и я подхожу ближе. Задолбали уже крутиться около моей Клэр. То этот мелкий хоббит, рок-музыкант в смешных клешах, то вон кореец. Пусть только попробует еще кто к ней подойти, я и покажу, что значит «Отелло рассвирепелло».

Я не спускаю с них глаз. Клэр уступает и берет что-то с подноса. Я дергаюсь вперед, чтобы остановить ее, но она внезапно замирает, а потом начинает плакать и смеяться одновременно. Клэр хватается за живот:

- Он толкнулся ножкой! Мой ребенок, он зашевелился!..

Дальше я не могу пошевелиться. И я уже ничего не слышу, потому что в моих ушах гул, словно в них залили воды. Я смотрю на нее, на ее светящиеся глаза, на ее детскую улыбку, на нее, счастливую, немного взъерошенную, сияющую изнутри, и меня, как обухом по голове, буквально шибает пониманием: я ее люблю. Это не неожиданность, не озарение, не знак свыше или что-то в этом роде. Жизнь проста, в ней нет всех тех красивостей, что так любят описывать поэты. Я ее просто люблю, и все.

Естественно, за всю жизнь у меня были интрижки, мелкие влюбленности, банальные трахи. Но я всегда знал, что это не то. Знал, что рано или поздно появится она. Ту, которую я смогу полюбить просто за то, что она есть.

Она, Клэр, упала с неба и осталась в живых. Она мое чудо. Она та единственная любовь, что я ждал. Моя Мадонна с младенцем. Просто появилась в моей жизни и стала ее частью, как будто так и надо.

Я не буду краснеть, как школьник, и смущаться. У меня не будут трястись руки и подгибаться коленки. Я не буду говорить глупости и заикаться в ее присутствии. Я всего лишь понял, что люблю ее. Все просто, и незачем это усложнять. Я не открыл Америку, только понял природу своих чувств. От этого они же не изменятся.

Мне легко и хорошо, как никогда. Я улыбаюсь и иду к Клэр.

^*^*^*^

Если бы не беременность, я бы скакала по всему пляжу и гикала от счастья. Мой малыш жив. Он жив! Господи, спасибо тебе. Спасибо, что не оставил. Спасибо, что не допустил смерти моего ребенка. Спасибо, спасибо!..

Я смеюсь и плачу. Джин не понимает, в чем дело, и недоуменно уходит. Я готова расцеловать его. Я готова расцеловать мир. Мой малыш жив.

Я поворачиваю голову и вижу, как ко мне подходит Итан. Я смотрю ему в лицо и понимаю, что его улыбка – отражение моей. Счастливая, искренняя, широкая. Он слышал про ребенка.

У него на плече огромная вязанка дров. Он, как муравей, таскает тяжести, наверное, превышающие его собственный вес в несколько раз. Какой он сильный. А с виду и не скажешь.

Итан скидывает дрова и подходит вплотную ко мне. Я хочу кинуться ему на шею, ведь он был прав: с ребенком все хорошо, как Итан и обещал. Я хочу поделиться своим счастьем с единственным человеком, которому это небезразлично. Но что-то в его взгляде меня останавливает. Итан смотрит так, словно боится, что я сейчас убегу; словно он нашел что-то, что давно искал; словно видит не меня, а как минимум Дженнифер Лопес. И с чего я первый раз взяла, что у него мертвый и тяжелый взгляд? Чушь. У него очень темные глаза – радужка почти сливается со зрачком, - но они живые. Просто проницательные, будто он смотрит не на меня, а прямиком в душу.

Итан медленно, будто боясь спугнуть, берет меня за руку и целует в ладошку. А потом прижимается к ней щекой и шепчет:

- Спасибо.

В фильмах всегда так: люди шепчут друг другу самые важные слова, даже если они одни и никто не может их подслушать. Раньше я не понимала этого, а сейчас не возмущаюсь. Потому что так и надо. Потому что мне кажется, что этим «спасибо» Итан благодарит меня не только за хорошую новость о ребенке. Здесь что-то большее.

Итан не отрываясь смотрит мне в глаза, но меня это совсем-совсем не смущает и не пугает. А потом он вдруг спрашивает:

- А почему ты не танцуешь вальс?

Я почти что вздрагиваю от его неожиданного вопроса и растерянно улыбаюсь:

- Надо же, ты запомнил… Когда-то в детстве мама отдала меня на танцы. Она считала, что я жутко неуклюжая и это придаст мне хоть чуть-чуть координации движений и грации. Но все без толку. Наверное, я ужасно неряшливая, как корова. Учительница жутко кричала на меня и говорила, что уж вальс-то должен уметь танцевать каждый дурак. А я так и не научилась.

Итан смеется над моим смущением. Громко и заразительно. И внезапно подхватывает меня на руки. Я взвизгиваю и обнимаю его за шею:

- Ты что творишь? Я же тяжелая. Отпусти сейчас же!

Но мне совсем-совсем не хочется, чтобы он меня отпускал. У него на руках так уютно, надежно и безопасно, что мне хочется едва ли не разреветься, настолько мне хорошо.

- Сейчас мы с тобой будем учиться танцевать вальс, - торжественно объявляет он. – Это просто. Раз-два-три, раз-два-три…

Мы кружимся по пляжу. Его щиколотки вязнут в песке, но, кажется, это Итану нисколько не мешает. Я уткнулась носом ему в шею и тихонько улыбаюсь. Под его мерное «раз-два-три» я понимаю, что еще никогда не была такой счастливой…

Продолжение следует.

Лост. "Клятвопреступники", Алекс/Гудвин, драма. Конец

Sun, 25 Feb 2007 17:39:09 GMT

Фандом: Остаться в живых/Lost
Название: Клятвопреступники
Автор: Полсекунды или просто маленькая засранка Ази=))
Пейринг: Гудвин/Алекс
Рейтинг: PG-13
Саммари: «Кто-то сказал, что у мужчины в жизни бывают три любви, три женщины. Я не помню, что он сказал про первых двух, но третья – последняя, - появляется, он сказал, незадолго до смерти. Последняя любовь вернее Грима, вернее банши, вернее любых примет, потому что она такая сильная и болезненная, что, когда она захватывает ваше существо, вы почти физически ощущаете – недолго осталось». (с)
Дисклаймер: Лост принадлежит зажравшимся американцам, не претендую. Саммари и эпиграф принадлежат Джеймсу Поттеру, это отрывок из фика «Она улыбается». На него не претендую подавно. Хочу претендовать на Гудвина, но кто ж мне даст-то?..
Предупреждение: Может, кому-то все персонажи покажутся жуткими OOC. Я не хочу оправдываться, это мое видение. Это не легкомысленная зарисовка, это тяжелые и нудные метания человека. Тем, кто забоялся, советую сразу кликнуть назад.

Ошибаясь, мы знали, что придётся платить,
и не просто платить, а когда будет нечем...
как сейчас... Мне тебя слишком больно любить...
«Я уйду - не заметишь». Ты зря так - замечу.
Лескина «Это точка»

======

<Я устало откидываюсь в кресле. Такие спринтерские забеги по ночам все-таки нелегки. Бен стоит у окна, что-то обдумывает, и, судя по напряженной спине, его мысли не из приятных. Наконец он кивает:

- Хорошо. Спасибо за информацию, Гудвин. Ты отлично справился. Легенду-то какую придумал?

- Меня зовут Гудвин, и я из Корпуса Мира.

Бен усмехается. Ну да, меня и самого позабавила эта случайно вырвавшаяся нелепица, когда Ана-Люсия спросила меня.

- Ладно, - я хлопаю ладонями по подлокотникам кресла и встаю, - мне пора. Надо успеть до рассвета. А то есть там такая женщина Ана-Люсия – в списке потом посмотришь, что я про нее написал – ох, и суровая же баба. Увидит, что меня нет, – яйца оторвет.

Бен понимающе говорит:

- Хочешь еще успеть с Алекс увидеться?

Я молча киваю и смотрю ему прямо в глаза. Я и не сомневался, что он о нас узнает рано или поздно. В конце концов, Бен обо всех наших все знает. Иначе как он смог бы держать все под своим постоянным контролем. Бену не хочется копаться в человеческих взаимоотношениях на острове, ему кажется, что он подглядывает в щелку. Но у него нет выбора.

Да, Бен, я прекрасно знаю, что ты хочешь мне сказать: что я извращенец, педофил, болван и просто идиот. И что, обнаружь ты все раньше, ты бы меня остановил, пока все не зашло так далеко. Будь я на твоем месте, я бы и сам себя остановил. Но теперь слишком поздно. Это есть, и ты ничего не можешь поделать. Как, собственно говоря, и я. Необратимая химическая реакция, где вещества, вступающие в нее, и получившиеся вещества совершенно различны. Я и стал другим – Алекс изменила меня. Я никогда до нее не был таким… таким.

Бен понимает, что я пытаюсь сказать глазами и не желаю облекать в глаза. Не из-за трусости, нет. Он понимает даже больше, чем я хочу сказать. Поэтому отвечает совсем не то, что я ожидаю услышать:

- Возвращайся, Гудвин. Только попробуй не вернуться. Я тебя вот этими руками…

У него страшный взгляд. Мне бы впору испугаться или хотя бы прислушаться, но я лишь отвечаю:

- Я справлюсь, Бен. Я держу ситуацию под контролем.

В дверях я оборачиваюсь. Во взгляде Бена что-то такое, что я боюсь даже пытаться расшифровать. Словно он прощает со мной очень надолго. Я широко улыбаюсь ему – почему-то мне очень легко и спокойно – и закрываю с тихим щелчком за собой дверь… >

======

Что-то буквально подбрасывает Алекс среди ночи в кровати. Она расширившимися глазами смотрит в пустоту и тяжело дышит. А потом вздрагивает от мысли: Гудвин вернулся. Неважно, откуда она это знает – просто знает. Чувствует. Она не может ошибаться.

Алекс лихорадочно натягивает шорты, оставаясь в той же майке, в которой и спит, и подбегает к окну. Как раз чтобы увидеть, как к их с Беном дому подбегает Гудвин. Алекс обессилено сползает на пол. Он вернулся. Сокрушительной волной накатывает облегчение. Даже если он опять задумает уйти, она не отпустит. Повиснет у него на плечах мертвым грузом, вцепится в ноги, побежит за ним – и пусть что хочет, то и делает.

Алекс скатывается по лестнице на первый этаж, но на полпути слышит, как громко хлопает дверь кабинета Бена. Черт. Теперь придется ждать: она прекрасно знает, что Бен сделает, вздумай она ворваться туда.

Алекс плюхается на нижнюю ступеньку, притягивает коленки к груди и нетерпеливо ждет.

…Тихий щелчок двери, и в поле ее зрения появляется Гудвин. Он почему-то улыбается. Алекс жадно рассматривает его: грязная рубашка с закатанными до локтя рукавами, чересчур загорелое лицо, на котором ярко видны его проницательные глаза, окруженные тоненькой сеткой морщинок, встрепанные волосы – это ее Гудвин.

Алекс не выдерживает и бросается к нему, едва не сбивая с ног. Она кидается ему на шею и покрывает лицо лихорадочными поцелуями, шепча:

- Гудвин, родной мой… Гудвин, ты вернулся… Вернулся…

Он чуть отстраняется, не говоря ни слова, и ловит ладонями ее лицо. Несколько секунд он пристально рассматривает его, а потом наклоняется и целует ее уже по-настоящему. Жарко, нетерпеливо, глубоко. У нее подгибаются колени, и она упала бы, если бы он твердо и властно не обнимал ее за талию. Это поцелуй-лабиринт, в котором теряешься и остаешься навечно. Поцелуй-ловушка, который не лает выбора и вариантов. Поцелуй-обладание, который подчиняет и лишает воли, не оставляя желания и возможности сопротивляться. Поцелуй-прощание?.. Нет. Алекс успокаивает себя: ей кажется. Только кажется.

Гудвин отпускает ее, и Алекс обессилено прижимается к его груди. Ее трясет, по лицу катятся крупные слезы.

- Алекс, девочка моя, - шепчет Гудвин ей куда-то в волосы. – Прости, но мне нужно идти.

Алекс еще крепче прижимается к нему и отрицательно мотает головой. Ну уж нет, она его не отпустит.

- Девочка моя, пожалуйста…

Он с трудом отцепляет ее от себя.

- Ну чего ты, как маленькая? – он сцеловывает ее слезы. – Наберись терпения. Я вернусь, и все у нас с тобой будет хорошо. По-другому. Нам уже не надо будет скрываться… Только не реви, ладно? Я не люблю, когда ты плачешь.

Алекс слабо улыбается сквозь слезы.

- Хорошо, не буду.

- Ну вот и умница. Обещаешь мне?

- Обещаю. А ты обещай… нет, поклянись, что вернешься.

Гудвин колеблется несколько секунд, а потом уверенно говорит:

- Хорошо, клянусь. А сейчас, - добавляет он с тихим вздохом, - мне действительно надо идти.

Алекс снова тянется к его губам, но он останавливает ее поцелуем в лоб. Так тягуче-нежно, по-отечески и бережно, что Алекс снова хочется разреветься.

Он резко отстраняется и уходит.

В мертвой тишине слышится громкий хлопок входной двери.

Алекс не выдерживает и выскакивает на крыльцо. Она видит удаляющуюся спину Гудвина, окрашенную рассветом в кроваво-красный, и с упрямой настойчивостью гонит от себя идиотские, неизвестно откуда пришедшие мысли, что это навсегда.

Гудвин ни разу не оборачивается.

======

Он не встретит рассвета, не проводит заката.
Его взгляд не скользнет по уснувшим лугам.
Не сорвет он травинку, как в детстве когда-то.
Он ушел навсегда. Каково ему там?

Ведь я знаю: он есть, он не может исчезнуть.
Ведь тогда непременно исчезну и я.
Я прошу Пустоту. Я прошу Неизвестность
Рассказать, как он там - за чертой Бытия.(с)

======

<Ана-Люсия со злостью и ненавистью произносит свои обвинительные слова в мой адрес. Я раскрыт. Что ж, этого следовало ожидать.

Как ни странно, я вижу в ее глазах свою смерть. Глупо звучит, но я безошибочно умею распознавать смерть. Я почему-то спокоен, как удав, и улыбаюсь. На пару секунд я беру тайм-аут от разговора с Аной-Люсией, чтобы заранее попрощаться.

Бен, прости, я подвел тебя, я не справился с ситуацией. Надеюсь, ты не будешь мстить за меня.

Алекс, девочка моя, прости и ты. Я очень виноват перед тобой. Если бы у меня была возможность начать все сначала, я бы, не колеблясь, повторил тот же путь. Я не откажусь ни от своих чувств, ни от тебя.

Я сглупил, прокололся, как последний м*дак. И это – я знаю – будет стоить мне жизни. Но, пожалуйста, не плачь по мне, ладно? Это не стоит слез. У тебя вся жизнь впереди, не надо тратить ее на сожаление и горе. Мне на той стороне будет плохо, если ты будешь грустить. Когда-нибудь мы снова с тобой встретимся.

Прости, девочка моя, что нарушаю клятву. Я с самого начала не должен был давать ее.

Прости и не сердись на меня, ладно?

Смерть – это совсем не страшно, если хотите знать. Тот, кто любит жизнь, как я, не боится и смерти. Не спрашивайте, откуда я это знаю, просто знаю и все. Смерть – это новая жизнь.

Я безошибочно умею распознавать смерть, и именно сейчас я смотрю ей прямо в глаза. Я с улыбкой салютую ей кусочком манго и возобновляю разговор с Аной-Люсией.

Прощайте. >

======

Алекс несет Бену в кабинет поднос с двумя дымящимися кружками чая и блюдце в шоколадным печеньем. Она видела, как к нему пришел Пикетт. Невежливо оставлять гостя без угощения.

Дверь в кабинет приоткрыта. Алекс никогда не подслушивала. Просто Дэнни орет так, что она невольно замирает на пороге и боится войти.

- … и у него в груди торчит деревянный кол. Понимаешь, бл*дь, они посадили его на кол, как еретиков сажали в Средневековье. Они даже не удосужились его по-человечески похоронить. И ты мне говоришь успокоиться после того, как я видел это своими глазами?!

- Да, я говорю тебе успокоиться, - голос Бена обманчиво ровный, но какой-то… надтреснутый, что ли.

Поднос мелко дрожит в руках Алекс, а в голове бьется одна мысль: Итан или Гудвин, Итан или… нет.

Бен стоит перед столом, упираясь ладонями в столешницу. Его поза никак не выдает его состояние, только костяшки пальцев неестественно побелели. Внезапно он срывается: хватает стул и с размаху швыряет его в стену. Тот разваливается, и обломки с грохотом падают на пол. Бен глубоко вздыхает и прикрывает глаза.

- Бен, я убью их! Возьму ружье и порешу на*уй, как щенков. Бен, эти твари достойны смерти. Собакам собачья смерть. Да душа Гудвина не успокоится, если мы спустим этим сукам все на тормозах. Я же не могу это так оставить…

- Вот именно, Дэнни, что ты это так и оставишь, - Бен говорит тихо и вкрадчиво, но Пикетта его интонации замораживают сильней, чем если бы он орал. – Я сам разберусь. Только… позже.

Дэнни кивает. Да, он понимает. Если за дело возьмется сам Бен… он сам этим тварям не завидует. А если «позже»… что ж, месть надо подавать в холодном виде.

В гнетущей тишине слышится тихий звук клацнувшей посуды. Бен подходит к двери и рывком открывает ее. На полу стоит поднос с двумя уже остывшими чашками чая и блюдце с шоколадным печеньем. Чер-р-р-рт. Алекс. Бен быстрым шагом выходит из дома. Он знает, куда идти.

======

Земля не пошла трещинами, небо не разверзлось у нее над головой, сушу не затопили воды Мирового океана, на землю не упал метеорит – ни.че.го. Не произошло ничего из того, что так живописно и вдохновенно описывают поэты. Значит ничего не случилось, значит все хорошо. Ну, если не хорошо, то, по крайней мере, по-прежнему. Она не чувствует боли, той жгучей боли, что должна, по идее, чувствовать. Потому что ничего и не произошло.

Она заходит в дом Гудвина. Ну и что, что дверь не заперта – он специально сделал это, чтобы вернуться и увидеть, что дверь не заперта и значит его кто-то ждет. Да, Алекс будет ждать его. Пока он не вернется. А он вернется. Точно вернется. Он поклялся.

Алекс проводит пальчиком по пыльной тумбочке, рисуя сердечко. Гудвин вернется, и даже если ее не будет здесь в тот момент, то он увидит сердечко и поймет, что она его ждала.

Она заходит на кухню. На ней творится сущий бардак. Сразу видно, что тут жил мужчина и жил один. Нет – поправляет себя Алекс – никаких прошедших времен. Живет. Гора немытой посуды, несколько пустых бутылок из-под пива под столом, недопитый пакет уже прокисшего молока, откушенный один раз и брошенный бутерброд с колбасой. И целый ряд немытых кружек. Алекс улыбается: видимо, Гудвин моет посуду не по мере появления, а когда заканчивается чистая. Но это ничего. У него есть Алекс. Она о нем и раньше заботилась. Ну и что, что он взрослый, а она еще маленькая. Это неважно.

- Алекс… Что ты делаешь?

Алекс резко оборачивается на голос и улыбается.

- Привет, Бен, - кажется, Бен едва удерживается, чтобы не шарахнуться от этой улыбки. – Не беспокойся, я ничего не сломаю. Я просто наведу порядок. Гудвин вернется и ему будет приятно, что тут так чисто и прибрано.

Бен не улыбается в ответ. Он не сводит с нее пристального взгляда и говорит:

- Я знаю, что ты подслушивала. Тогда ты должна знать, что он не вернется. Гудвина больше нет.

- Ну что за чушь! – Алекс даже не обижается. Бен очень умный, но иногда говорит глупости. – Конечно, он вернется.

Алекс берет губку для мытья посуды и включает воду в раковине.

- Алекс… Не будь ребенком, - мягко. Бл*ть, Бен говорит так мягко, словно пытается что-то втолковать душевно больной. – Всем нам тяжело. Гудвин не вернется – рано или поздно тебе придется признать это.

Она сердито бросается губку и громыхает посудой:

- Чушь. Он поклялся мне. Понимаешь, поклялся. Он не нарушит клятву… Бен, да что с тобой? Это же Гудвин. Понимаешь, наш Гуд-вин. Он, как уж, выскользнет из любой передряги, всегда все продумывает на несколько ходов вперед, заболтает даже глухого, отбрешется от самого лучшего судьи в мире, пусть даже тот поймает его за руку на карманной краже. Это Гудвин. И он вернется.

В конце она срывается на крик. Как же она зла.

- Алекс… - он не сводит глаз и успокаивающе гладит по плечу.

- Ни слова больше, - из глаз самопроизвольно брызнули слезы. Почему Бен говорит такую дикую ересь?.. – Пожалуйста, уходи. Я хочу побыть одна. Пожалуйста…

Бен смеривает ее взглядом, словно проверяя, можно ли ее оставить. И молча кивает.

- Хорошо. Когда захочешь поговорить, ты знаешь, где меня найти.

Алекс отворачивается, сердито размазывает слезы по щекам тыльной стороной ладошки. Она же обещала не плакать… И чего это она расклеивается?..

Хлопает входная дверь.

Она домывает посуду и решает пойти осмотреть дом. Она знает в нем каждую пылинку, ведь частенько прибегала к Гудвину по ночам. Но ночью дом совершенно другой.

Все с нем напоминает о Гудвине. Раскиданные по полу гостиной чертежи и схемы, листочки с какими-то формулами и вычислениями. Чашка недопитого кофе на журнальном столике, смятый плед на диване. Телефон для связи с базой под толстым слоем пыли. Засохшие цветы на подоконнике. Тапочки в разных концах комнаты. Этот дом дышит Гудвином, словно тот и не уходил. Или вышел на секундочку за очередной банкой кофе на склад.

Алекс решает: она сядет прямо в прихожей, чтобы сразу же встретить Гудвина, когда тот вернется. Она кинется ему на шею, обнимет крепко-крепко, расцелует. И уже никогда и никуда не отпустит. А он обнимет ее в ответ, и мир снова станет правильным и хорошим. Потому что он рядом.

Пусть уже Гудвин придет. Почему он так долго?..

А сейчас она сядет в прихожей, прямо на пол, и завернется в плед. Кажется, он еще хранит тепло Гудвина, словно тот только что спал под ним.

Она запасется терпением и обязательно дождется его. Он вернется. Обязательно. Он же поклялся…

The very end.